Слышать друг друга: фильтры восприятия и интерпретация — Блог издательства «Манн, Иванов и Фербер»Блог издательства «Манн, Иванов и Фербер»

(лат.interpretatio)

☼ истолкование, объяснение, разъяснение любого объекта культуры – литературного текста, философской мысли, предметов археологических раскопок и т.п.

1) общенаучный метод с фиксированными правилами перевода формальных символов и понятий на язык содержат. знания;

2) в гуманитарном знании истолкование текстов, смыслополагающая и смыслосчитывающая операции, изучаемые в семантике и эпистемологии понимания;

3) способ бытия, к-рое существует понимая.

Выделяя самостоят. главу, посвященную И. в фундамент. исследовании «Человеч. познание, его сфера и границы», Б. Рассел подчеркивал, что к вопросу об И. незаслуженно относились с пренебрежением. Все кажется определенным, бесспорно истинным пока мы остаемся в области математич. формул; но когда становится необходимым интерпретировать их, то обнаруживается иллюзорность этой определенности, самой точности той или иной науки, что и требует специального исследования природы интерпретации. Для Рассела И. (эмпирич. или логическая) состоит в нахождении возможно более точного, опр. значения или системы их для того или иного утверждения. В совр. физико-математич. дисциплинах И. в широком смысле может быть определена как установление системы объектов, составляющих предметную область значений терминов исследуемой теории. Она предстает как логич. процедура выявления денотатов абстрактных терминов, их «физич. смысла». Один из распространенных случаев И. — содержат. представление исходной абстрактной теории на предметной области другой, более конкретной, эмпирич. смыслы к-рой установлены. И. занимает центр. место в дедуктивных науках, теории к-рых строятся с помощью аксиоматич., генетич. или гипотетико-дедуктивного методов. В когнитивных науках, исследующих феномен знания в аспектах получения, хранения, переработки, выяснения вопросов о том, какими типами знания и в какой форме обладает человек, как знание репрезентировано и используется им, И. понимается в качестве процесса, рез-та и установки в их единстве и одновременности. И. опирается на знания о свойствах речи, человеч. языке вообще (презумпция интерпретируемости конкр. выражения); на локальные знания контекста и ситуации, глобальные знания конвенций, правил общения и фактов, выходящих за пределы языка и общения. Процедура И. включает выдвижение и верификацию гипотез о смыслах высказывания или текста в целом, что предполагает, по терминологии когнитивной науки, «объекты ожидания»: текст И., внутр. мир автора (по оценке интерпретатора), а также представление интерпретатора о своем внутр. мире и о представлении автора о внутр. мире интерпретатора (дважды преломленное представление интерпретатора о собственном внутр. мире). Для И. существенны личностные и межличностные аспекты: взаимодействие между автором и интерпретатором, разл. интерпретаторами одного текста, а также между намерениями и гипотезами о намерениях автора и интерпретатора. Намерения интерпретатора регулируют ход И., в конечном счете, сказываются на ее глубине и завершенности.

В гуманитарном знании И. — фундаментальный метод работы с текстами как знаковыми системами. Текст как форма дискурса и целостная функциональная структура открыт для множества смыслов, существующих в системе социальных коммуникаций. Он предстает в единстве явных и неявных, невербализованных значений, буквальных и вторичных, скрытых смыслов; событие его жизни «всегда развивается на рубеже двух сознаний, двух субъектов» (М. Бахтин). Смыслополагание и считывание смыслов текста традиционно обозначается двумя терминами — пониманием и И. Понимание трактуется как искусство постижения значения знаков, передаваемых одним сознанием другому, тогда как И., соответственно, как истолкование знаков и текстов, зафиксированных в письменном виде (П. Рикёр). В 19 в. переход от частных герменевтик к общей теории понимания вызвал интерес к вопросу о множественности типов И., представленных во всех гуманитарных науках. Были выделены грамматич., психологич. и истор. И. (Шлейермахер, Бекх, Дройзен), обсуждение сути и соотношения к-рых стало предметом как филологов, так и историков. Грамматич. И. осуществлялась по отношению к каждому элементу языка, самому слову, его грамматич. и синтаксич. формам в условиях времени и обстоятельствах применения. Психологич. И. должна была раскрывать представления, намерения, чувства сообщающего, вызываемые содержанием сообщаемого текста. Истор. И. предполагала включение текста в реальные отношения и обстоятельства. Дройзен в «Историке» одним из первых рассматривает методологию построения понимания и И. в качестве определяющих принципов истории как науки. Он различает четыре вида интерпретации: прагматич., опирающуюся на «остатки действ. когда-то обстоятельств»; И. условий (пространства, времени и средств, материальных и моральных); психологич., имеющую задачей раскрыть «волевой акт, к-рый вызвал данный факт», и И. идей, «заполняющую те пробелы, к-рые оставляет психологич. И.». По мнению Шпета, психологич. моменты в рассуждениях Дройзена таковыми, по сути, не являются, поскольку историк сам подчеркивает, что человек как личность осуществляется только в общении и тем самым перестает быть психологич. субъектом, а становится объектом социальным и историческим. Понимающие И., направленные на него, перестают быть психологическими и становятся историческими, природа последних, однако, остается у Дройзена не раскрытой.

Существенное обогащение и развитие понятия И. произошло в филос. контексте, где ставились иные, чем в филологии и истории проблемы, а также выявлялись новые значения и смыслы И. Не принадлежа герменевтич. направлению, Ницше использовал понятие И. для принципиально иного подхода к познанию мира, названному им «перспективизмом». Рассматривая познание как волю к власти, он исходит из того, что наши потребности применяют логику, истолковывают мир с помощью «схематизирования в целях взаимного понимания», и это позволяет сделать его доступным формулировке и вычислению. Такой подход объясняет нам, почему возможно множество интерпретаций. Всегда остается «зазор» между тем, что есть мир — бесконечно изменчивый и становящийся — и устойчивыми, «понятными» схемами и логикой. Всегда возможно предложить новые смыслы, «перспективы» и способы «разместить феномены по опр. категориям», т.е. не только тексты, но сама действительность открыта для бесконечных И., а «разумное мышление есть интерпретирование по схеме, от к-рой мы не можем освободиться». Человек «полагает перспективу», т.е. конструирует из себя весь остальной мир, меряет его своей силой, осязает, формирует, оценивает, и ценность мира оказывается укорененной в нашей И. Соотношение И. и ценностей рассматривал также М. Вебер, для к-рого толкование языкового «смысла» текста и толкование его в смысле «ценностного анализа» — логически разл. акты. Вынесение «ценностного суждения» о конкр. объекте, в свою очередь, не может быть приравнено к логич. операции подведения под родовое понятие. Оно лишь означает, что интерпретирующий занимает опр. конкр. позицию и осознает или доводит до сознания других неповторимость и индивидуальность данного текста. Для истор. текстов значимо различие ценностной и каузальной И., поскольку соотнесение с ценностью лишь ставит задачи каузальному исследованию, становится его предпосылкой, но не должно подменять само выявление истор. причин, каузально релевантных компонентов в целом. Как особая проблема рассматривается вопрос об И. мировоззрения (Weltanschauung) в социологии познания Мангейма, указавшего на трудности, возникающие в связи с необходимостью перевода нетеор. опыта на язык теории, «размораживания аутентичного опыта в стынущем потоке рефлексии». Остается впечатление, что при такой И. мировоззрения теор. категории оказываются неадекватными, искажающими прямой аутентичный опыт, на к-рый они налагаются.

Наиболее обстоятельно И. разрабатывалась как базовое понятие герменевтики (см. Герменевтика), начиная с правил И. текстов, методологии наук о духе и завершая представлениями понимания и И. как фундаментальных способов человеч. бытия. Дильтей, объединяя общие принципы герменевтики от Флация до Шлейермахера и разрабатывая методологию истор. познания и наук о культуре, показал, что связь переживания и понимания, лежащая в основе наук о духе, не может в полной мере обеспечить объективности, поэтому необходимо обратиться к искусственным и планомерным приемам. Именно такое планомерное понимание «длительно запечатленных жизнеобнаружений» он называл истолкованием или И. Понимание части истор. процесса возможно лишь благодаря ее отнесению к целому, а универсально-истор. обзор целого предполагает понимание частей. По Шпету, одному из первых осуществившему истор. очерк герменевтики, проблема понимания предстает как проблема рационализма, на основе к-рого должны быть показаны место, роль и значение всякой разумно-объективной И., и вопросы о видах И., в т.ч. истор. и психологической, лежат в этой проблеме. Хайдеггер дал блестящие образцы И. филол. и филос. текстов Анаксимандра, Декарта, Канта и мн. др., руководствуясь, в частности, известным еще Канту принципом «понимать автора лучше, чем он понимал себя сам». Вместе с тем он совершил «онтологич. поворот», вывел герменевтич. И. за пределы анализа текстов в сферу «экзистенциальной предструктуры понимания»; различил первичное дорефлексивное понимание как сам способ бытия человека, тот горизонт предпонимания, от к-рого никогда нельзя освободиться, и вторичное понимание, возникающее на рефлексивном уровне как филос. или филол. И. Вторичная И. коренится в первичном предпонимании; всякое истолкование, способствующее пониманию, уже обладает пониманием истолковываемого. Отсюда особая значимость предзнания, предмнения для И., что в полной мере осознается в дальнейшем Гадамером, утверждавшим, что «законные предрассудки», отражающие истор. традицию, формируют исходную направленность нашего восприятия, включают в «свершение традиций», и поэтому являются необходимой предпосылкой и условиями понимания и И. В целом в герменевтике, поскольку она становится философской, расширяется «поле» И., к-рая не сводится теперь только к методу работы с текстами, но имеет дело с фундаментальными проблемами человеч. бытия-в-мире. И. элементов языка, слова также изменила свою природу, поскольку язык не рассматривается как продукт субъективной деятельности сознания, но, по Хайдеггеру, как «дом бытия», как то, к чему надо «прислушиваться», через него говорит само бытие. Для Гадамера язык предстает как универсальная среда, в к-рой отложились предмнения и предрассудки как «схематизмы опыта», именно здесь осуществляется понимание и способом этого осуществления является И. Временная дистанция между текстом и интерпретатором рассматривается им не как помеха, но как преимущество позиции, из к-рой можно задать новые смыслы сообщениям автора. Возможность множества И. ставит проблему истины, «правильности», гипотетичности И.; обнаруживается, что вопрос об истине не является более вопросом о методе, но вопросом о проявлении бытия для понимающего бытия. Отмечая этот момент, Рикёр, чьи идеи лежат в русле «онтологич. поворота», предлагает такую трактовку И., к-рая соединяет истину и метод и реализует единство семантич., рефлексивного и экзистенциального планов И. Он полагает, что множественность и даже конфликт И. являются не недостатком, а достоинством понимания, выражающего суть И., и можно говорить о текстуальной полисемии по аналогии с лексической. В любой И. понимание предполагает объяснение в той мере, в какой объяснение развивает понимание. Хабермас, гл. обр. в работе «Знание и интересы», критически исследовал герменевтич. подходы к И. и стремился раскрыть природу интерпретативного исследования в социальных науках. Соглашаясь с Гадамером в том, что социальные аналитики проникнуты культурно-истор. контекстом и традицией, он критикует догматическое принятие власти традиций в социальной И. Если опереться на «критическую» (рефлексивную) теорию или идеологию, нацеливаясь на обнаружение скрытых, неосознаваемых структур в ходе И., то герменевтика может стать научной формой И., претендующей на обнаружение смыслов в донаучном контексте традиций. Проблема И. обсуждалась также в дискуссии (Париж, 1981) Гадамера и Деррида, за к-рыми стоят две радикально разл. «интерпретации интерпретаций», текстов, самого языка — как «два лица Сократа» (Ж.Риссе). Деррида еще в 1967 в ст. «Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук», к-рой предпосланы слова Монтеня: «Истолкование истолкований — дело более важное, нежели истолкование вещей», характеризует два способа истолковывать истолкование, структуру, знак и игру. Первый способ: стремление расшифровать некую истину или начало, «неподвластное ни игре, ни дисциплине знака», когда сама необходимость истолковывать предстает как признак «изгнания». Второй способ игнорирует начала, утверждает игру, пытаясь встать «по ту сторону человека и гуманизма»; идет по пути, указанному Ницше, и не стремится видеть в этнографии (см. Этнография) некую «вдохновительницу нового гуманизма». Оба этих способа истолкования, несмотря на то, что ощущается их одновременность и нек-рый «двусмысленный симбиоз», делят между собой область гуманитарных наук. Их взаимная непримиримость обостряется, но еще не настало время выбора между ними, поскольку мы все еще пребываем в историчности, а также надлежит найти для них общую почву, равно как и «различание, лежащее в основе их непримиримого различия». В последующем эпистемология И. на стыке гуманитарного знания и герменевтики развивалась в направлении выяснения канонов И., ее обоснованности и неопределенности, соотношения с критикой и реконструкцией. В качестве канонов утверждались, в частности, принцип автономии объекта, его воспроизведение в целостности внутр. связей и в контексте интеллектуального «горизонта» интерпретатора (Э.Бетти). Теорию обоснования И. предложил Э. Хирш, опираясь на работы лингвистов, герменевтиков и философов науки. Выступая «в защиту автора», он выявил наиболее острые аспекты этой проблемы: если значение текста меняется не только для читателя, но даже для самого автора, то можно ли считать, что «изгнание» авторского значения текста — нормативный принцип И.; если текстуальное значение может изменяться в любом отношении, то как отличить обоснованную, верную И. от ошибочной; можно ли полагать, что не имеет значения смысл, вкладываемый автором, а значит только то, что «говорит» его текст. Последняя проблема особенно трудна для решения, т.к. авторский смысл в полной мере не доступен, а автор сам не всегда знает, что он имел в виду и хотел сказать, создавая конкр. текст. В подтверждение этого Хирш напоминает известное место из «Критики чистого разума», где Кант, размышляя о Платоне, заметил, что мы иногда понимаем автора лучше, чем он сам себя, если он недостаточно точно определил понятие и из-за этого «говорил или даже думал несогласно со своими собственными намерениями». Критически осмысливается традиц. проблема психологич. и истор. И. значений, правомерность позиций «радикального историзма», покоящегося на вере в то, что только наши собственные «культурные сущности» имеют аутентичную непосредственность для нас, поэтому мы не можем правильно понимать и интерпретировать тексты прошлого, мы их, по существу, заново «придумываем», конструируем. Не принимая этот довод, Хирш утверждает, что все понимание «культурных сущностей» не только прошлого, но и настоящего, их И. есть в той или иной степени создание, конструирование, поэтому мы никогда не можем быть уверены, что правильно поняли и интерпретировали как тексты прошлого, так и настоящего, они всегда остаются открытыми. Понимание природы обоснованности И. предполагает предварит. решение таких методол. проблем, как соотношение понимания, И. и критицизма; принципы обоснования, его логика, а также методы, каноны, правила, объективность И., свое видение к-рых предложил Хирш. Значение методол. принципов возрастает, если обратиться к более узкой сфере — научному или научно-филос. тексту, подлежащему И. историком. Так, Визгин, понимая И. как придание четкого смысла тексту, «молчащему» без истолкования историка, выделяет три уровня осмысления и соответственно три класса И. текста, различающихся методол. особенностями. Первый уровень осмысления — понимания текста как элемента системы авторских текстов, его единой концепции, что составляет задачу систематич. И.; второй уровень — внешняя и внутр. истор. И., учитывающая контекст и условия, эволюцию авторских текстов, связь их с текстами др. мыслителей; третий уровень осмысления и И. опирается на «вне-текстовые реалии», вненаучные данные, события практики и значения, связанные с культурными, социальными и экон. институтами, политикой, религией, философией, искусством. Это схематич. И., вычитывающая в научном тексте «вне-текстовые» и вненаучные значения практики и культуры, лежащие в основе обобщенных схем предметной деятельности. Обращение к разработанному Кантом понятию схемы как «представлении об общем способе, каким воображение доставляет понятию образ» может быть плодотворным для понимания правомерности и объективности И. Схема дает предметно-деятельностное наполнение абстракциям теории, тем самым способствуя объективной И. Представление о схемах может помочь в анализе трудностей, возникающих при И. текстов, не устранимых обычными традиц. методами их осмысления, включая систематич. и истор. И. В этом случае значение индивидуального авторства как бы отступает на задний план, содержат. структуры знания оказываются не столько прямым личным изобретением, сколько схемами культуры и деятельности, они имеют характер относительно устойчивых рабочих гипотез и не являются продуктом индивидуальной психологии отд. эмпирич. индивидов. Синтез всех трех уровней осмысления и соответственно классов И., отражая генезис и историю знания, может быть основой методики и «техники» И. как логич. реконструкции конкр. гуманитарного текста.

Процедура И. рассматривается как базовая в этнометодологии (см. Этнометодология), где осуществляется выявление и истолкование скрытых, неосознаваемых, нерефлективных механизмов коммуникации как процесса обмена значениями в повседневной речи. Коммуникация между людьми содержит больший объем значимой информации, чем ее словесное выражение, поскольку в ней необходимо присутствует также неявное, фоновое знание, скрытые смыслы и значения, подразумеваемые участниками общения, что и требует спец. истолкования и И. Эти особенности объекта этнографии принимаются во внимание, в частности, Г. Гарфинкелем в его «Исследованиях по этнометодологии» (1967), где он стремится обосновать этнометодологию как общую методологию социальных наук, а И. рассматривает как ее универсальный метод. При этом социальная реальность становится продуктом интерпретационной деятельности, использующей схемы обыденного сознания и опыта. В поисках «интерпретативной теории культуры» К. Гирц полагает, что анализировать культуру должна не экспериментальная наука, занятая выявлением законов, а интерпретативная теория, занятая поисками значений. В работе этнографа главным является не столько наблюдение, сколько экспликация и даже «экспликация экспликаций», т.е. выявление неявного и его И. Этнограф сталкивается с множеством сложных концептуальных структур, перемешанных и наложенных одна на другую, неупорядоченных и нечетких, значение к-рых он должен понять и адекватно интерпретировать. Суть антропологич. И. состоит в том, что она должна быть выполнена исходя из тех же позиций, из к-рых люди сами интерпретируют свой опыт, из того что имеют в виду сами информанты, или что они думают, будто имеют в виду. Антропол. и этногр. работа предстает, т.о., как И., причем И. второго и третьего порядка, поскольку первую И. может создать только человек, непосредственно принадлежащий к изучаемой культуре. Серьезной проблемой при этом становится верификация или оценка И., степень убедительности к-рой измеряется не объемом неинтерпретированного материала, а силой научного воображения, открывающего ученому жизнь чужого народа. Столь значимая и достаточно свободная деятельность субъекта-интерпретатора не только в этнографии, но и во всех других областях, где И. широко используется, вызывает к ней критическое отношение, чему даже посвящаются книги. Совр. амер. писательница и исследователь культуры С. Зонтаг в сборнике эссе «Против интерпретации» (1966), в очерке, давшем название всей книге, отрицательно оценивает роль И. в искусстве и культуре. Ее позиция: произведение исскуства должно быть показано таким, каково оно есть, а не объясняемо, что оно значит; необходимо стремиться к «дотеоретическому простодушию», когда искусство не нуждается в оправдании интерпретатора. Одна из причин появления И. — примирить древние тексты с «совр.» требованиями: грубые черты Гомерова Зевса и его буйного клана перевели в план аллегории; Филон Александрийский истолковал истор. сказания Библии как «духовные парадигмы»; сорокалетние скитания в пустыне — аллегория освобождения, страданий и спасения; осуществили талмудистские и христианские «духовные» толкования эротич. «Песни песней». И. предстает как радикальная стратегия сохранения старого ценного текста, стремления надстроить над буквальным текстом почтительный аллегорический. Совр. стиль И. — раскопать то, что «за» текстом, найти истинный подтекст. Знаменитые и влият. доктрины — марксистская и фрейдистская — это «развитые системы герменевтики, агрессивные, беспардонные теории И.». Наблюдаемые феномены берутся в скобки, необходимо найти под ними истинное содержание, скрытый смысл — значит истолковать, переформулировать явление, найти ему эквивалент. Оценка И. должна быть исторической: в одних культурных контекстах она освободит. акт, в других это деятельность реакционная, трусливая и удушающая. Именно последняя, по Зонтаг, господствует сегодня, «интерпретаторские испарения вокруг искусства отравляют наше восприятие», И. «укрощает» произведение, делает искусство «ручным, уютным», подлаживает под вкусы обывателя. «Трудные» авторы, как Кафка, Беккет, Пруст, Джойс и др., «облеплены интерпретаторами как пиявками», «покрыты толстой штукатуркой И.», И. превращает произведение в предмет для использования, для помещения в схему категорий. В совр. культуре, подорванной гипертрофией интеллекта, И. — это месть интеллекта искусству, миру, потому что истолковывать — значит иссушать и обеднять мир, превращать его в «призрачный мир смыслов». Желание спастись от И. породило неприязнь к содержанию в его традиц. понимании, отсюда абстрактное искусство, символизм, формализм и др. Выход Зонтаг видит в чистоте, непосредственности, прозрачности произведений искусства. «Прозрачность означает — испытать свет самой вещи, вещи такой, какова она есть». Достойное уважения, но наивное и утопич. стремление Зонтаг «искоренить» И., как представляется, сродни вере наивно-реалистич. философии в возможность познать вещь «как она есть на самом деле». Но в отличие от познания, где невозможно освободиться от «тени» познающего человека, в искусстве спасение есть всегда — обращение к самому произведению без посредников-интерпретаторов. Они требуются лишь в случае научно-теор. исследования произведений искусства, как в научном познании вообще. Здесь И. текстов и герменевтика как ее теория оказываются весьма плодотворными, подтверждением чему становятся сегодня исследования в области искусств. интеллекта и роли компьютера в познании. Так, Т. Виноград и Ф. Флорес исходят из того, что интерпретативная деятельность пронизывает всю нашу жизнь и чтобы в исследоват. программе «Искусственный интеллект» (ИИ) осознать, что значит думать, понимать и действовать, необходимо признать роль и понять природу И. Опираясь на идеи Хайдеггера и Гадамера, к-рые вывели герменевтич. идею И. за пределы анализа текстов и отнесли ее к основам человеч. познания, они исследуют И. в контексте задач программы ИИ, что определяет актуальность и универсально-синтетич. природу этого фундаментального метода.

Лит.: Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1986; Гадамер Х.-Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики. М., 1988; Вебер М. Критич. исследования в области логики наук о культуре // Культурология. XX век. Антология. М., 1995; Шпет Г. Г. Герменевтика и ее проблемы // Контекст. Лит.-теор. исследования. М., 1989-1992; Рикер П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М., 1995; Кубрякова Е.С., Демьянков В.3. и др. Краткий словарь когнитивных терминов. М., 1996; Зонтаг С. Мысль как страсть. Избр. эссе 1960-70-х годов. М., 1997; Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997; BoeckhA. Encyklopadie und Methodologie der philologischen Wissenschaften. Lpz., 1877; Birt Th. Kritik und Hermeneutik. Nebst Abriss des antiken Buchwesens. Munch., 1913; Mannheim K. Essays on the Sociology of Knowledge. L., 1952; Droysen J.G. Historik. Vorlesungen fiber Enzyklopadie und Methodologie der Geschichte. Munch., 1960; Hirsch E. Validity in Interpretation. New Haven; L., 1967; Garfmkel H. Studies in Ethnomethodology. Englewood Cliffs, N.Y., 1967; Habermas J. Erkenntnis und Interesse. Fr./M., 1968; Geertz C. The Interpretation of Cultures. N.Y., 1973; Winograd Т., Flores F. Understanding Computers and Cognition: A New Foundation for Design. Norwood, New Jersey. 1987.

Л.А. Микешина.

Культурология ХХ век. Энциклопедия. М.1996

  В предыдущих статьях («Зачем мы обращаемся к психологам, проходим психологические курсы и тренинги?» и «Три мотива, по которым мы обращаемся к специалистам, Учителям и Мастерам») мы отметили, что чаще напряжение возникает не на событие, а на нашу интерпретацию этого события. Причем это одна из главных причин напряжения, которое мы испытываем. Интересно то, что об этом мы все знаем, но постоянно попадаемся на эту «удочку».

  Давайте пронаблюдаем, как это происходит на примере зарисовки из курса «Развитие осознанного внимания».

— Не люблю, когда дочка не снимает трубку, начинаю накручивать себя для переживания.

— Подумай и напиши, какие могут быть причины, почему дочь не берет трубку. Пиши все, что придет на ум.

— Их мало: не слышит, игнорирует, что-то случилось.

  Есть факт: мать звонит, дочь не берет трубку.

  Первое – не слышит. Действия: перезвоню попозже, напишу смс.

  Второе – игнорирует. Вот здесь как раз и появляется огромное поле для того, чтобы испытывать напряжение и усиливать его обвинениями и чувством вины. Словомешалка запустилась: «да как она может, я же волнуюсь, я столько для нее сделала, а она…» и все в том же духе. В итоге состояние такое, что не знаешь, куда себя деть. А когда приходит дочь домой, все, что за это время накопилось, «вываливается» на дочь.

  Кто напридумывал? Мать.

  Кто виноват? Дочь.

  Не правда ли, очень интересный расклад?

  Вопрос: захочет ли дочь брать трубку, когда звонит мать, чтобы услышать ее недовольный голос?

  Действия: Накручиваю себя, вспоминаю случаи неблагодарности и невнимательности дочери, срываюсь на дочь, разрушаю отношения с дочерью.

  Третье – «что-то случилось». Это вообще огромное поле для создания напряжения. Картины, которые будут рисоваться в голове, окажутся одна страшнее другой. Накал напряжения велик, скандал с дочерью и бессонная ночь точно обеспечены.

  Действия: Рисую самые страшные картины того, что может случиться, страх последствий этих картин приводит к нервному срыву, не могу спать, пью успокаивающие средства, срываю свое состояние на дочери.

  Другими словами, какую интерпретацию событию мы выберем, такое состояние и получим. Я думаю, каждый из нас мастер по созданию такого напряжения.

  Неудовлетворенное желание (чтобы дочь ответила сразу же), создало напряжение. А дальше уже наше творчество по его усилению.

  Существует еще одна интересная особенность: есть «я хочу», и есть «каким способом это хочу должно реализовываться».

  Есть желание в чистом виде – потребность, чтобы дочь ставила в известность, где, с кем и как она проводит время (это называется контроль).

  А каким способом это «хочу» должно реализовываться, это уже то, с чем можно работать.

  Чаще всего мы выбираем способ «заставить другого» делать так, как хочется нам: я волнуюсь за тебя (испытываю напряжение), поэтому сообщай мне, где ты находишься, чтобы я не волновалась. Ну, или просто требование, чтобы дочь все время держала нас в курсе своих перемещений. Это путь постоянного напряжение: зависим от поведения других.

  Второй путь, это когда наши отношения с дочкой настолько близки, что сама дочь делится с нами – куда, с кем, и как надолго она пойдет гулять. Но это уже внутренняя работа над собой: доверие дочери и принятие ее выбора.

  Либо вы «напрягаетесь» и ищите способы снять это напряжение, либо вы выбираете такое взаимодействие, когда напряжение не возникает.

  Пример способа конструктивного решения по типу «заставить другого».

  Зарисовка из курса «Развитие осознанного внимания»:

— В понедельник дочь пришла поздно, жена говорила на повышенных тонах, я тоже встал, попросил разойтись и лечь спать, чтобы сейчас не обсуждать. На следующий день за ужином предложил следующее: мы разрешаем приходить поздно — в час, или в два ночи (она встречается с мальчиком и он всегда ее подвозит на машине, ей не приходится поздно возвращаться одной), но она приходит в то время, в которое обещала (чтобы мы не беспокоились). Это все приняли, и на неделе с этим вопросов не было – мы спали, т.к. рано вставать, а дочь приезжала, хоть и поздно, но во сколько обещала.

  Напряжение – это еще и индикатор того, где, в какой области у вас не все благополучно. Человек сам себе создает напряжение, поскольку для человека важен не столько факт, сколько его собственные возможности интерпретации этого факта. А как именно человек будет интерпретировать этот факт, это и покажет содержание его внутренней жизни.

  Мы имеем какое-то событие, как факт, и имеем какую-то внутреннюю неудовлетворенность. И именно от этой нашей неудовлетворенности мы станем интерпретировать факт в ту или иную сторону. И небольшое событие в виде факта, интерпретированное нашей неудовлетворенностью, может оказать очень сильное влияние на наше самоощущение, и соответственно определит наше поведение.

  Интерпретация факта определяет наше эмоциональное состояние. Более того, интерпретация оказывается важнее самого факта. И мы начинаем убеждать себя в том, что именно с таким посылом и был совершен поступок. Что интересно, в процессе выяснения отношений сам поступок может быть забыт, но вот интерпретация, почему он совершен, выйдет на первый план и это станет основным обвинением. Пример. Поступок: муж не пришел вовремя домой. Обвинение: «Ты со мной вообще не считаешься!»

  Возвращаюсь к примеру с телефонным звонком. Если мама чувствует себя не значимой для дочери (а желание контроля – это в большей части внутреннее ощущение себя не значимой, не нужной), то не получив ответа на свой звонок, она еще больше усилит свое переживание незначимости для дочери, в чем ее и упрекнет.

  А если в этот момент дочь действительно не находилась рядом с телефоном, то для дочери такие обвинения будут не понятны, не приятны и не справедливы, и они вызовут конфликт, который еще больше усилит чувствование мамы свой ненужности. Дочь же при этом будет чувствовать, что ее не справедливо обвинили и испытает разочарование и обиду.

  В итоге мама получит подтверждение того, что она себе и «накрутила». В следующий раз дочь не возьмет трубку, так как мать уже начнет терять свою значимость для нее. Ведь нам всегда хочется убежать от того, кто нас контролирует.

  Подводим итоги:

• Напряжение создается нашей интерпретацией факта;
• Интерпретацию рождает наша внутренняя неудовлетворенность;
• Выбрав интерпретацию, мы находим ее подтверждение, чем еще больше усиливаем свое напряжение.

  Какой выход?

  Задавайте себе вопросы, когда начинаете чувствовать напряжение:

• Что меня сейчас задевает – сам факт или моя интерпретация этого факта?
• Зачем мне нужно напряжение?

  С уважением,

Татьяна Ушакова.