Российская политическая культура и национальный менталитет – тема научной статьи по политологическим наукам читайте бесплатно текст научно-исследовательской работы в электронной библиотеке КиберЛенинка

Чтобы разобраться в сложных элементах политического сознания и понять, на основе каких закономерностей они действуют в личностном и в групповом уровнях, попробуем рассмотреть их структуру. В политической психологии, как и в психологической науке в целом, при анализе сознания принято выделять два блока элементов: мотивационные и познавательные. К мотивационным относятся потребности, ценности, установки, чувства. К познавательным — знания о политике, информированность, интерес, убеждения. Разделение это во многом условно, так как в жизни оба эти блока элементов тесно переплетены. Рассмотрим некоторые их наиболее важных элементов.

Рассмотрим мотивационныекомпоненты политического сознания на примере одного — установки.Установка — это специфическое состояние субъекта, которое характеризует его готовность к совершению действия, направленного на удовлетворение данной потребности в данной ситуации. Установка предшествует действию, являясь его начальным этапом, настроем на действие. Один из основоположников психологической теории установки, грузинский психолог Д.Н. Узнадзе подчеркивал тесную связь установки с ситуацией, с одной стороны, и с потребностью — с другой*.

* Узнадзе Д.Н. Экспериментальные основы психологии установки // Психологические исследования. М., 1966.

Это положение основано на понимании установки как той промежуточной переменной, которая опосредует внешние стимулы, идущие от ситуации, и внутренние стимулы, определяемые потребностями личности. Установка включена в мотивационные механизмы поведения и сознания человека в силу того, что она во-первых, служит для настройки деятельности на определенный объект, а, во-вторых, обеспечивает относительно устойчивую форму потребностей и мотивов. Благодаря установкам, как считает Г.Г. Дилигенский*, субъекту не нужно постоянно определять, в чем состоят его потребности и способы их удовлетворения: они уже зафиксированы в установках.

* Дилигенский Г.Г. Социально-политическая психология. — М.: Наука, 1994. С. 134.

В политической деятельности установка является регулятором поведения человека или группы, формирующим позитивное или негативное отношение их к власти, государству. Обычно исследователей и их заказчиков интересуют вполне конкретные установки: на политическую систему в целом, на режим, на конкретные политические институты, на политических лидеров и даже на те или иные политические решения или события.

Если политологу необходимо представить себе возможные действия той или иной группы населения, предположим, на выборах, то накануне этих выборов он будет изучать соответствующие политические установки. В основе такой процедуры лежит гипотеза, согласно которой любое политическое действие возможно лишь тогда, когда человек настроен на него, имеет предварительную готовность к действию, то есть у него сложилась определенная (позитивная или негативная) установка.

В психологических исследованиях принято выделять в структуре установки три компонента: когнитивный, эмоциональный и поведенческий, каждый из которых образует «относительно самостоятельные подсистемы регуляции активности субъекта»*.

* Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности. Под ред. Ядова В.А. — Л.: Наука, 1979. С. 24.

Когнитивныйэлемент установки предполагает наличие у личности предварительных знаний, интереса к политике. Наличие этого компонента объясняет тот отбор информации, который личность имеет о партиях, политиках, процессах, о которых она уже осведомлена и к которым приковано ее внимание. Эмоциональноеотношение к политическому объекту (нравится — не нравится, приятно — не приятно, доверяет — не доверяет), как правило, предшествует критическому осмыслению информации о политике. Без этого компонента не получили бы столь большого значения политические предрассудки, расовые стереотипы, проявления религиозной и национальной нетерпимости. И, наконец, поведенческийкомпонент установки представляет собой собственно готовность к действию: будь то голосование, участие в митинге или шествии, вступление в партию или террористический акт.

Политическое сознание граждан имеет весьма противоречивый характер. Во-первых, их представления нередко не стыкуются между собой. Этот феномен нередко и наблюдается в стабильных обществах. Но в ситуациях политического кризиса того масштаба, какой сейчас переживает Россия, противоречивость политического сознания на личностном уровне достигает высоких значений, гранича с раздвоением личности. В нашем исследовании мы наблюдали не только мучительное сосуществование прежних авторитарных и новых демократических взглядов, но и несоответствие между рациональным одобрением одних ориентации или лидеров и эмоциональной симпатией к противоположным. Отсюда и казусы — когда один из опрошенных, назвавший себя аполитичным, идет с автоматом защищать Моссовет в октябре 1993 г., а другая женщина — идейная коммунистка — сообщает, что голосует за демократов Гайдара и Козырева.

Политические установки вызвали интерес у исследователей и политиков-практиков в связи с тем, что появилась необходимость учитывать их как средство обратной связи между теми, кто принимает решения, и теми, кто их исполняет. Установки отличаются друг от друга, прежде всего, по степени их глубины и укорененности в личности.

Наиболее распространенными являются исследования политических установок в форме мнения. Мнения— это лишь один из видов политической установки, отличающийся неустойчивостью. Мнения представляют, прежде всего, поверхностный, вербальный слой сознания и совсем не обязательно соответствуют более глубоким личностным образованиям.

Более глубокие корни имеет другой вид установки — диспозицияили общее отношение.Третий вид установки — убеждения,которые составляют своего рода стержень личности. Политические психологи, изучающие лидеров, среди множества их убеждений обращают особое внимание на наличие среди них национализма (этноцентризма) и недоверия к людям и институтам. Эти два рода убеждений составляют когнитивную основу авторитаризма. Еще одним важным убеждением является уверенность политика в подконтрольности событий. С помощью теста Дж. Роттера определяется уровень субъективного контроля индивида. Этот тест позволяет выяснить, приписывает ли человек все свои удачи и провалы самому себе или винит во всем судьбу, обстоятельства и т.п. По нашим данным политики отличаются от прочих граждан тем, что у них уровень субъективного контроля выше, чем у среднего гражданина. Есть свидетельства и в пользу того, что демократические ориентации в политике коррелируют с высоким уровнем этого показателя*.

* Renshon S. Handbook of Political Socialization Theory and Research. — N.Y.: Free Press, 1977.

Говоря о мотивационных элементах политического сознания, заметим, что установки включают действие внутриличностных механизмов, опосредующих внешние стимулы политической среды. Для этих структур политического сознания характерно, что они пронизаны эмоциями, которые определяют динамику восприятия политических процессов и явлений.

Политическая психология выделяет и другой — познавательный— срез сознания. Его показателями в эмпирических исследованиях выступают интерес личности к политике, ее информированность, знания о политических событиях и лидерах, и, наконец, связанность представлений в определенную идеологическую схему.

В современной политике по сравнению с традиционными политическими системами наблюдается тенденция усиления интересаграждан к политике (при всех ситуативных подъемах и спадах такого интереса). Об этом свидетельствуют данные последних десятилетий в разных странах. Так, в ФРГ на протяжении 50 — 70-х годов доля лиц, интересующихся политикой возросла с 22 до 49%, а доля тех, кто ею вообще не интересуется, уменьшилась с 39 до 9%. Во Франции только с 1969 по 1977 годы доля интересующихся возросла в три раза. В Италии число тех, кто активно следит за политическими событиями с 1968 по 1976 год возросло с 24 до 48%. В Западной Европе в 1981 г. примерно 40% опрошенных выражали интерес к политике*. Еще раз уточним: речь идет о тенденции, характерной для стабильных политических систем с развитыми традициями демократии.

* Дилигенский Г.Г. В поисках смысла и цели. — М.: Политиздат, 1986. С. 181.

Российский политический процесс в долгосрочном контексте выглядит типичным для стран с элементами авторитарной политической культуры. При высоком уровне участия в политике (поголовное голосование) интерес к политике в советские времена был не высоким. В первые перестроечные годы вплоть до 1991 г. наблюдался взрыв интереса к публичной политике при одновременном падении числа тех, кто участвовал в рутинных формах политического поведения при одновременном увеличении его нетрадиционных форм. Показательна динамика политического интереса, зафиксированная нами в исследованиях 1996 и 2000 гг.

q Очень интересуюсь 12,7 9,2

q Слежу за всеми политическими событиями 25,4 25,9

q Имею общее представление, но детали пропускаю 34,1 34,3

q Мало слежу 22,0 20,5

q Не интересуюсь совсем 5,2 8,8

Как видим даже за пять лет число очень интересующихся политикой снизилось, хотя численность других категорий осталась примерно на том же уровне

Помимо информированности и интереса к политике, в познавательном блоке политического сознания следует выделить еще два важных элемента. Речь идет о когнитивном стиле и операциональном коде. Когнитивный стиль— термин, описывающий способ мышления.Среди характеристик когнитивного стиля политические психологи выделяют такие, как понятийная сложность или простота, доверие или недоверие к партнеру, инструментальный акцент (ориентация на «дело»). Так одним людям свойственно восприятие политики в черно-белых тонах, а другим — большая понятийная сложность, большее разнообразие оттенков политических позиций. Первый тип когнитивного стиля — с низкой интегративной сложностью обычно отличает людей негибких, догматичных, невосприимчивых к новому. Ряд исследователей установил и связь такого когнитивного стиля с конкретными политическими ориентациями. Так, было доказано, что низкая понятийная сложность чаще встречается у право-консервативных, чем у либеральных политиков и их сторонников. Вообще радикалы и справа и слева более склонны делить людей на «наших» и «не наших»*. В нашем исследовании образов власти мы установили, что представления опрошенных относительно власти и на предыдущих этапах и сейчас являются когнитивно скорее сложными, чем простыми у более, чем половины респондентов. Это не мешает тому, что их образы власти являются не слишком четкими.

* Дилигенский Г.Г. Социально-политическая психология. — М.: Наука, 1994. С. 193-194.

Операциональный код— понятие, применяемое чаще к политическому сознанию лидеров, чем обычных граждан, было выработано в политической науке. Н. Лейтес, А. Джордж, С. Уолкер используют этот термин для обозначения «ответов» политиков на ряд философских (стратегических) и инструментальных (тактических) ответов в политике. Например, в мышлении политика содержатся некоторые устойчивые представления о природе политики, о перспективах реализации их политических ожиданий, о возможности контроля над историческими событиями и т.п. С. Уолкер свел эти кластеры представлений в следующую общую схему.

Таблица 12.2

СТРУКТУРА ОПЕРАЦИОНАЛЬНОГО КОДА

Источник:Winter D., Hermann M., Veintraub W., Walker S. The Leader as a Projective Scene //Political Psychology, 1991. V. 12. № 2.

Понятие операционального кодаявляется связкой между политическим сознанием и поведением. На основании вербальных проявлений политического сознания политический психолог может реконструировать и поведенческие характеристики личности. О тех или иных компонентах операционального кода мы можем судить по выражениям чувств в речи политика, оценок, прямых обращений к аудитории. Много могут сказать о ключевых представлениях операционального кода усиливающие наречия и риторические вопросы, отрицания, определения и другие вербальные формы проявления указанного элемента политического сознания.

Подводя итог сказанному о структуре политического сознания заметим, что по своему составу она неравномерна. Одни элементы в нем могут быть зрелыми и развитыми, между тем, как другие находятся в процессе становления. Формирование политического сознания наталкивается на препятствия, как субъективного, так и объективного характера. В недавнем прошлом адекватному отражению политики в сознании граждан препятствовали прежде всего идеологические штампы. Сейчас, напротив, многие политологи видят опасность в том, что в обществе нет устойчивых идеологических схем, которые помогли бы конкретному человеку «сверить» свою политическую картину мира с национальной, что облегчило бы его ориентацию в мире. Главное, что новые поколения входящих в политику изначально не имеют целостного представления о политике, которая представляется им как неустойчивая и совершенно чуждая для большинства людей сфера деятельности. Анализу происхождения политического сознания личности посвящен следующий параграф.

До сих пор мы говорили о политическом сознании личности, отвлекаясь от того, как оно складывается. Между тем, различия в стилях политического мышления, типах отражения политической системы имеют свои истоки в характере политической социализации. Все те институты, которые призваны заниматься политическим воспитанием, как правило сосредотачивают свои усилия на совершенствовании воздействий, идущих от системы к личности. Но нельзя не видеть, что эти воздействия далеко не автоматически воспринимаются личностью, имеющей свои внутренние законы, возрастные и другие особенности. Весьма важно учитывать возможности личности анализировать политическую информацию на разных этапах созревания.

Данные психологической науки о генезисе мышления служат теоретическим фундаментом анализа созревания политического мышления и сознания. Одним из оснований этого направления работ в области политической психологии являются труды выдающегося швейцарского психолога Жана Пиаже, предложившего свою схему созревания детского мышления и его качественного отличия от мышления взрослых*.

* Пиаже Ж. Избранные психологические труды. — М: Просвещение, 1969.

Так, согласно Пиаже, становление речевого мышления начинается на втором году жизни ребенка. В этом возрасте впервые действия ребенка отражаются в форме мысли. С этого возраста и примерно до 7 лет ребенок проходит дооперациональную стадию мышления, которая характеризуется Пиаже как стадия «эгоцентризма» (позже она назвал ее стадией «центризма»). Для этого этапа характерно мышление с точки зрения «я», использование образов, а не понятий, концентрация на настоящем моменте.

В возрасте 7 лет происходит переход на стадию конкретных операций. Мышление ребенка «децентрируется», становится свободным от непосредственных восприятий и искажений. Ребенок начинает понимать, что существуют разные точки зрения. Эгоцентризм уступает место социоцентризму. После 11 лет мышление ребенка переходит на новую стадию — стадию формальных операций, которая в основном завершается к 15 годам и характеризует «зрелый ум», способный к дедуктивным умозаключениям и построению гипотез.

Политическая психология развила представления Пиаже о стадиях созревания детского мышления применительно к собственно политическим сюжетам, т.е. мышлению детей и подростков о законах, индивидуальных правах граждан и общественном благе. Одним из первых эту работу начал американский политический психолог Дж. Адельсон. Его исследовательская группа изучала сдвиги в политическом мышлении детей и подростков с 11 до 18 лет в ФРГ, Англии и США.

Данные Адельсона и его коллег свидетельствуют о неравномерном развитии структур политического мышления на разных этапах социализации индивида. Так, оказалось, что в возрасте 11 -13 лет происходит чрезвычайно быстрое развитие политических представлений. По сравнению с этим периодом прогресс с 16 до 18 лет оказывается весьма скромным. При этом мышление 11-летних подростков конкретно, персонализировано и эгоцентрично. Если им говорят об образовании — они имеют в виду учителя, ученика, директора школы. Говорят о законе — видят перед собой полицейского, преступника, суд. Упоминают о правительстве — представляют себе королеву, министра, мэра, 15-летний подросток уже способен к абстрактному, формально-логическому мышлению. Он пользуется такими понятиями, как власть, права человека, свобода, равенство. Дж. Адельсон делает вывод о том, что по мере когнитивного созревания появляется важное изменение политического мышления: достигается уровень абстрактного мышления*.

* Adeison J., Green В., O’Neil R., Growth of Idea of Law Adolescence // Developmental Psychology, 1969. № I. P. 327 — 332.

По мере развития политического мышления происходит расширение временной перспективы. Так, подросток в отличие от ребенка способен осознать как ближайшие, так и более отдаленные воздействия политических событий в настоящем и будущем. С возрастом развивается способность оценивать последствия тех или иных политических явлений не только для отдельного человека, но для группы и общества в целом. К среднему подростковому возрасту достигается некоторое понимание характера деятельности общественных организаций и институтов.

Дж. Адельсон также отмечает, что в ходе когнитивного развития происходит изменение самого характера суждений о политике. В предподростковом возрасте мышление имеет характер немедленного, чувственного, очевидного и прагматичного отражения реальности. В середине отроческого возраста формируется автономная система морально-политических принципов, влияние которых с возрастом укрепляется и зачастую оказывается сильнее узко понятого интереса.

Весьма симптоматичен вывод, сделанный Дж. Адельсоном: среди подростков в 70-е годы было шире распространено стремление к реальной перспективе взрослых, чем к «юношеским идеалам». Идеализм среди них встречался реже, чем скептицизм, осмотрительность, осторожность и трезвость оценок. Адельсон пересмотрел вывод Ж. Пиаже и Кольберга, полученный ими в 50 — 60-е годы. Он утверждал, что по мере морального и когнитивного созревания у подростков нарастает неприятие политических условностей. Чем выше при этом интеллект, тем более критичны подростки по отношению к существующему политическому порядку. Вывод Адельсона прозвучал неожиданно: ведь согласно житейским представлениям, юность — это время романтических порывов, мечтаний об изменении мира к лучшему.

Следует отметить, что данные, полученные в стабильных политических системах развитых стран Запада, не во всем применимы к иным политическим условиям. Прежде всего, даже в общепсихологических исследованиях было показано, что культурно-исторические условия формирования личности могут способствовать коренной перестройке всей структуры психики. При этом под влиянием смены социальных условий меняются даже такие устойчивые образования, как представления человека о цвете, времени, пространстве*.

* Лурия А.Р. Об историческом развитии познавательных процессов. — М., 1974.

Что же говорить о более подвижных политических структурах сознания? Их формирование нельзя себе представить в отрыве от влияния на личность объективных экономических и политических процессов. Что касается изменений политического сознания и процессов политического мышления под воздействием самой политики, тех глубоких сдвигов, которые произошли в российской политической жизни, то их исследование только начинается. Так, детские психологи свидетельствуют о том, что из жизни наших самых маленьких граждан вместе с Павликом Морозовым, Васьком Трубачевым и Тимуром и его командой ушли не только идеологические штампы, но и в целом позитивное представление о мире. Результат — атомизация и разрушение самой политической системы и ощущение тревоги, страха, чувства незащищенности*.

* Медведева И., Шишова Т. «Я с детства мечтал, что трубач затрубит…» Советы трудным родителям // Независимая газета, 1993, 29 декабря.

В конце 80-х — 90-х годах в политическом сознании молодых людей произошел ряд изменений:

• публичный отказ от официальных стандартов советской политической идеологии, ее лозунгов и символов. Особенно быстрый процесс десоветизации и даже деидеологизации как таковой — примерно 1988 — 1991 гг.;

• спад политической мобилизации после сплочения наиболее квалифицированной и социально-активной части населения (включая образованную молодежь крупных городов) вокруг фигур и идей горбачевской перестройки а затем ельцинского суверенитета России — примерно 1990 — 1991 гг.;

• утрата доверия большинству политических институтов и лидеров России — примерно 1991 — 1993 гг.*

* Дубин Б.В., Зоркая Н.А. Молодежь в ситуации социального перелома // Экономические и социальные перемены. Мониторинг общественного мнения, ВЦИОМ. — М., 1994. № 2. С. 18.

Одна из важнейших проблем в изучении генезиса политического мышления — это вопрос о соотношении естественных процессов созревания мыслительного аппарата и целенаправленного воздействия общества, школы, семьи и других факторов, осуществляющих политическое воспитание.

Политические психологи изучали эту проблему на материале формирования национального самосознания. В исследованиях Ж. Пиаже и А. Вейл выявлена динамика национального самосознания по мере созревания когнитивных характеристик личности*.

* Piaget J., Weil A. The Development in Children of the Idea of Homeland and of Relations with Other Countries// International Social Science Bulletin, 1951. № 3. P. 361-378.

Эти исследователи задались вопросом: как человек узнает, откуда он родом? Ответ на этот вопрос дало изучение детей из Женевы 7 — 8, 10 — 11 лет и старше. Так, дети до 7 лет отрицали, что они одновременно являются и женевцами и швейцарцами, хотя и понимали, что Женева находится в Швейцарии. В то же время они не разграничивали четко понятий «женевец» и «иностранец», хотя и понимали каждое из них в отдельности. Им кажется, что француз, живущий в Женеве, — тоже немножко швейцарец.

Важно, что осознание ребенком своей принадлежности к стране, народу, городу и т.п., осознание взаимоотношения своей страны с другими странами и этническими группами, связано с характером когнитивного и эмоционального развития, проходит определенные стадии и подчиняется возрастным закономерностям. Пиаже выделял именно эти стабильные характеристики когнитивной сферы, отвлекаясь от того, в каком духе воздействует на ребенка социальная среда: в духе национальной терпимости или шовинизма, взаимности или возвышения одного народа над другим.

Продолжением этой линии исследований стали работы шотландского политического психолога Г. Яходы. Он установил, что немало 6-, 7-, и даже 9-летних жителей города Глазго даже не слышали о таком городе или думали, что он находится где-то поблизости. Если принять во внимание сложные англо-шотландские отношения, то становится понятным, что многие из детей раньше осознают себя англичанами или шотландцами в политическом смысле, чем понимают, как соотносятся географические понятия: Глазго, Шотландия, Британия. Яхода приходит к выводу, отличающемуся от вывода Пиаже: его респонденты уже в 11 лет могут формировать абстрактные понятия, сделать логические заключения, особенно в тех случаях, когда эти понятия отражают значимые для них политические явления.

К аналогичным выводам приходят и исследователи в отношении способности восприятия детьми социальных и классовых различий. Так, Р. Коннел* в этом процессе выделяет три стадии. Во-первых, — стадия драматических контрастов (5 — 8 лет). Во-вторых, — стадия конкретного реализма (8 — 12 лет) и в-третьих — стадия формирования классовых схем (12 — 16). Исследование выявило не только наличие стадий когнитивного развития, влияющих на способность воспринимать классовые различия, но и зависимость восприятия от воздействия социальных факторов. Принадлежность ребенка к определенной социальной страте влияет на его классовые экспектации (например, каждый может стать миллионером). Оказалось, что у детей рабочих — в отличие от выходцев из среднего класса — замедлено созревание реалистических классовых представлений.

* Connel R. Class consciosness in Childhood. // Australian and New Zealand Journal of Sociology, 1970. № 6. P. 87 — 99.

Эмпирические исследования показывают, что естественные процессы созревания политического сознания в соответствии со стадиями когнитивного развития ребенка и подростка замедляются или ускоряются под влиянием политической системы, ее институтов, различных агентов политической социализации. Политическое воспитание, в отличие от стихийного процесса социализации, всегда имеет ту или иную направленность и нацелено на конкретный результат. Этому способствуют школьные учебники и система рекрутирования и воспитания самих учителей, средства массовой информации и специальные правительственные программы. В тех случаях когда система заинтересована в мобилизации новых поколений на политическое участие, образ политической системы складывается в политическом сознании молодых людей более адекватным. Но в тех случаях, когда система стремится иммобилизовать часть населения, выключить их из активного действия, она включает такие факторы, которые либо замедляют созревание, либо искажают восприятие политики в направлении, выгодном официальной политике. Известно немало случаев, когда плодом такого политического воспитания становится национальная и расовая рознь, конфликты, отчуждение от политики.

В российской политической жизни последних десятилетий происходит переориентация школы на новые официальные политические ценности. Так, согласно нашим исследованиям, молодые люди, прошедшие социализацию уже в годы перестройки, на вербальном уровне вполне усвоили новые ценности либерального спектра*. Для них стали значимыми ценности прав человека, свободы, личной независимости. В то же время говорить о системе политического воспитания в духе демократии и после десяти лет демократической трансформации не приходится. Во-первых, нет разработанной и адаптированной для детей системы новых политических ценностей, что отражается в противоречивом их наборе в учебной литературе. Во-вторых, учителя поставлены перед необходимостью быть ретрансляторами ценностей, которые они либо не разделяют, поскольку они воспитаны в старой системе политических координат, либо не понимают сами, так как система с ними специально не работает, не обеспечивает их методически.

* Шестопал Е.Б. Психологический профиль российской политики 1990-х. — М.: РОССПЭН, 2000. С. 190 — 192.

Не только в России, но и в более стабильных политических системах цели политического воспитания нередко оказываются не реализованными, так как требуется для поддержания системы в равновесии. Результатом является сохранение политического инфантилизма не только в детском и подростковом возрасте, но и в более зрелые годы. Это означает, что у личности не сформированы автономные, не зависимые от ситуации политические убеждения. По данным политических психологов, люди с такими связными политическими представлениями составляют не более четверти взрослого населения. Остальные подвержены внушающим воздействиям со стороны лидеров популистского типа. Их политические взгляды и поступки меняются в зависимости от того, какая политическая погода за окном. Именно это политическое «болото» является наиболее отзывчивым на манипулятивные технологии во время выборов.

Сложность формирования зрелого и адекватного политического сознания в современной России дополняется помимо общих проблем, характерных в целом для этого процесса, еще и тем, что сейчас в стране отсутствуют выраженные идеологические схемы (принадлежащие не только официальной власти, но и оппозиции). Привычка с определенным скепсисом относиться к официальным целям и ценностям, оставшаяся со времен застоя, сочетается с разрушением стабильной картины мира и политической пассивностью. Это создает у молодых граждан неустойчивый и противоречивый тип политического сознания, который не способствует достижению гражданской зрелости и делает личность легкой добычей манипуляторов. Школьному учителю не под силу заменить собой всю систему идейных приоритетов, которые должна вырабатывать вся политическая система. Он привык быть ее ретранслятором. Однако когда он остается один на один со своими учениками, он не может избежать их вопросов и, если хочет остаться для них авторитетом, вынужден самостоятельно искать ответы на все трудные политические вопросы.

Вопросы для обсуждения

1. Что такое политический менталитет?

2. Какие психологические элементы составляют структуру политического менталитета?

3. Какие закономерности управляют становлением политического сознания личности?

4. Что такое операциональный код и как его можно выявить?

Литература

1. Пиаже Ж. Избранные психологические труды. — М., 1969.

2. Дилигенский Г.Г. Социально-политическая психология. — М.: Наука, 1994.

3. Гаджиев К.С. Политическое сознание или политическая культура? // Кентавр, 1991. № 12. С. 14 — 25.

4. Петренко В.Ф., Митина О.В. Семантическое пространство политических партий // Психологический журнал, 1991. Т. 12. № 6.

5. Громова Р. К типологии политического сознания // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. ВЦИОМ. — М., 1999. № 2 (40). С. 11—15.

6. Капустин Б.Г., Клямкин И.М. Либеральные ценности в сознании россиян // Политические исследования, 1994. № 1.

7. Левада Ю. А. «Человек советский» пять лет спустя: 1989 — 1994 (предварительные итоги сравнительного исследования) // Экономические и социальные перемены. Мониторинг общественного мнения, ВЦИОМ. — М., 1995. № 1. С. 10.

8. Марш А. Протест и политическое сознание. В кн.: Проблемы общественно-политического сознания трудящихся. — М., 1980.

9. Новикова-Грунд М.В. «Свои» и «чужие»: маркеры референтной группы в политическом дискурсе // Полис, 2000. № 4.

Начнем анализ того, что люди делают в политике, с моделей, объясняющих внутреннюю механику политического поведения. В 1994 г. исполнилось 50 лет с начала новой эпохи в исследовании политического поведения. Первая работа Пола Лазарсфельда и его коллег из Колумбийского университета была посвящена исследованию выборов, где основное внимание уделялось поведению избирателей в ходе президентской кампании 1940 г. в Эльмире (штат Нью-Йорк)*.

* Lazarsfeld P.P., Berelson В., Gaudet H. The People’s Choise. — N.Y.: Columbia University Press, 1944.

Другой вехой на пути становления новой парадигмы в политологии — поведенческого подхода к политике — стали работы Д. Кэмпбела, П. Конверса, У. Миллера и Д. Стоукса* и книга Энтони Даунса об экономической демократии**.

* Campbell A., Converse P. E., Miller W.E., Stokes D.E. The American Voter. -N.Y.: Wiley, 1960.

** Downse A. An Economic Theory of Democracy. — N.Y.: Harper and Row, 1957.

К этому времени сложились три подхода, основанных на традициях политической социологии, социальной психологии, и политэкономии, каждый из которых по-своему трактовал поведение индивида, делающего свой выбор в политике на основе рациональности и личной заинтересованности*.

* Более подробно об этом см. в книге: Политическая наука. Новые направления. — М.: РОССПЭН, 2000. Часть III.

Сам термин «политическое поведение» пришел из психологии бихевиоризма, специализирующейся на изучении «наблюдаемого поведения», то есть только тех проявлений политики, которые можно регистрировать со стороны, исключая политические взгляды, убеждения и прочие субъективные компоненты действий человека в поле политики. Политические бихевиористы (Д. Истон) предложили подход, названный ими ситуационным. Ситуационные факторы включают: 1) физическую среду, 2) органическую среду и 3) социальную среду. Эти факторы не связаны с тем, что думают по этому поводу сами участники политического процесса и имеют объективный характер. Их можно контролировать и наблюдать извне. Задача исследователя состоит в том, чтобы выявить корреляцию между поступками человека и факторами среды. Так, одним из важных направлений исследования демократии является установление зависимости между объективным фактором — уровнем социально-экономического развития и утверждением демократического режима. Гипотезу о прямой зависимости этих двух параметров предложил известный американский исследователь С. Липсет.

Другой разновидностью той же трактовки поведения является теория политического обмена (П. Блау), согласно которой разные участники политического процесса вступают в него, соревнуясь друг с другом, как это происходит и в экономике: кто больше вносит средств, времени и сил, тот может рассчитывать на получение от политики большего «вознаграждения». Само политическое поведение рассматривается как результат рациональных решений о том, что индивиду более выгодно. Эта модель применяется и для прогноза результатов выборов, и для анализа принятия решения лидерами. Согласно этой гипотезе человек рассматривается как исключительно «рыночное существо», без внимания остаются его эмоциональные порывы и стихийные поступки, не говоря уже о ценностях и взглядах.

Для теоретиков конфликта(Г. Экстайн) характерно представление о политическом поведении как обреченном на конфликт: либо внутри — либо внешнеполитический. Конфликт и согласие рассматриваются как два нормальных состояния человеческого существования. Но в политике, в отличие от выяснения отношений с помощью драки, — конфликт облекается в некоторые условные формы, предполагающие признаваемые обществом способы разрешения конфликтной ситуации (договор об общественном согласии, договор о ненападении, операции по поддержанию мира и т.п.).

В целом в политической науке в понятие «политическое поведение» включают и действия отдельных участников, и массовые выступления, активность организованных субъектов власти, и стихийные действия толпы, акции в поддержку системы, и направленные против нее. Более того, голосование «против» или неявка на выборы также трактуются как формы политического поведения.

Поиск причин, объясняющих содержание политического поведения дополняются исследованиями собственно психологической природы тех поступков, которые совершают граждане.

Современные трактовки политического поведения базируются на самых разных методологических основаниях, но все они так или иначе вводят в схему «стимул-реакция» промежуточные факторы, некое «среднее звено», которым может быть установка, мотив, убеждение или ценность, принадлежащая либо отдельному индивиду, либо группе. Как заметил Ф. Гринстайн, «поведение — это функция и от ситуации, складывающейся в окружающей акторов среде, и от тех психологических предиспозиций, которые они привносят в ситуацию»*.

* Greenstein F. The benevolent leader: Children’s images of political authority // ASPR, 1969. Vol. 53. P. 935.

А это означает, что никакую форму политического поведения нельзя напрямую объяснить только как результат воздействия политических стимулов. За исключением, может быть, самых простых проявлений политической активности, предпринятых ради выживания, все остальные акции опосредованы самой политической деятельностью, ее отражением в мышлении и чувствах людей.

Независимо от того, каким термином пользуются психологи, они различают три формы проявления человеческой активности: инстинктивную, навыкии разумную*. Эта психологическая классификация форм деятельности полезна и в описании политики.

* Рубинштейн С.Л. Основы обшей психологии. — М.: Изд. Мин. просвещ. РСФСР, 1946. С. 98. 8

Инстинктыпредставляют собой врожденные модели поведения, детерминированные биологически и задающие направление энергии поведения. Хотя между психологами нет единства в вопросе о том, каковы границы действия инстинктов у человека, но общепризнанно сегодня положение о том, что значительное число форм поведения имеет инстинктивной характер. Одни психологи насчитывают таких инстинктов десятки, другие доводят их число до нескольких тысяч. Набор инстинктов включает как все автоматизмы в поведении человека (от дыхания до ходьбы), так и более сложные врожденные потребности (самосохранение, продолжение рода, любознательность и множество других).

В политике мы находим проявление всех человеческих инстинктов от агрессивности до жадности и от солидарности до самосохранения. Собственно инстинктивная основа поведения в политике объясняет прежде всего направление энергии тех или иных поступков, которые далеко не всегда осознаются самим человеком.

Такинстинкт самосохранениятолкает политиков на борьбу за власть и объясняет некоторые нерациональные поступки с точки зрения здравого смысла. Историки и политологи до сих пор спорят о причинах жестокости таких деятелей, как И. Сталин. Между тем политические психологи* приходят к выводу, что именно потребность оградить свою травмированную самооценку от любых сравнений с эталоном, выбранным им с юности (В. Лениным), побуждало его избавляться от конкурентов.

* Такер Р. Сталин. Путь к власти. История и личность. — М.: Прогресс, 1990.

Сама жестокость, насилие, агрессия— это тоже инстинктивные формы поведения. Одни авторы полагают, что эти формы поведения — врожденные. Другие видят в них результат научения. Третьи исходят из представления об агрессии как реакции на фрустрацию. Однако, помимо агрессии, фрустрация вызывает и другие формы инстинктивного поведения: апатию, регрессию, подчинение и избегание*. В политике все эти поведенческие проявления трактуются как реакция на события или обстоятельства, в которых действуют субъекты поведения.

* Dowes R., Hughes J. Political Sociology. — Chichester: 1983. Ch. 13.

Солидарность— это также одна из инстинктивных форм поведения индивидов, которые способны не только соперничать друг с другом, но и сотрудничать. В основе проявлений солидарности в политике лежит идентификация людей с определенной партией, группой, нацией, и позволяющая объединить усилия членов этих групп в достижении своих целей и интересов. Одним из классических проявлений солидарности являются различные акции протеста, принятые в поддержку своих товарищей, когда, например, работники отрасли объявляют готовность к забастовке, чтобы поддержать то предприятие, которое находится в конфликте с администрацией.

Не описывая многочисленные формы проявления инстинктов в политике, заметим, что в целом инстинкты охватывают все бессознательные, иррациональные, чувственные формы политического поведения как отдельного индивида, так и организованных групп, стихийные выступления масс.

Второй формой поведения являются навыки.В отличие от врожденных инстинктов, большая часть проявлений человеческого поведения является результатом прижизненного научения. Навыков требует поведение государственного деятеля и обычного избирателя, партийного функционера и сторонника движения. Говоря о политических навыках, мы имеем в виду определенные умения,которые требуются для выполнения своих ролей и функций любым участником политического процесса, привычки,образующиеся у граждан в определенной политической культуре, стереотипы,являющиеся следствием повторения определенных политических действий и упрощающие принятие решений.

Политические умения или компетентность предполагает, что гражданин знает, что он должен делать в своей политической роли и как добиться желаемого им результата. В российской политической жизни последних лет достаточно широко распространена точка зрения, что рядовые граждане, воспитанные в условиях авторитаризма, не имеют навыков демократического участия. Отсюда и неэффективность проводимых реформ. Насколько это верно с точки зрения политической психологии?

Конечно, старые навыки, позволявшие адаптироваться к прежней политической системе, действительно не всегда помогают действовать в новых условиях. Здесь мы сталкиваемся с некоторыми парадоксами. Так, раньше у населения был выработан стойкий политический навык участия в выборах. Число голосующих в советские времена превышал 90% дееспособного населения, независимо от того, насколько сам факт голосования влиял на принятие государственных решений. С началом демократизации мы наблюдаем последовательное снижение числа участвующих в голосовании. Так, если в выборах в Верховный Совет СССР в 1989 г. приняло участие 90% граждан, в выборах в республиканские и местные органы власти 1990 г. — около 80%, то в парламентских выборах 1993 и 1995 г. в РФ участвовало уже чуть больше половины избирателей. Между тем, в конце 90-х годов в выборах регионального и местного уровня явка избирателей была столь низкой, что многие законодательные собрания вынуждены были снизить планку до 25%, но даже эту планку нередко избиратели взять не могут, и выборы признаются недействительными.

Но одновременно с утратой одних навыков наши граждан приобрели другие. Электоральное поведение становится хотя и менее массовым (можно, видимо, говорить об утрате этого навыка у большого числа граждан), но зато у тех, кто ходит голосовать, появляется определенная компетентность. В отличие от начала 90-х — в середине-конце 90-х граждане стали меньше ориентироваться на личные симпатии, а больше — на то, какие политические позиции выражают политики, какими они обладают профессиональными и деловыми качествами. Появились и такие новые политические навыки, которые были приобретены в забастовках, голодовках, несанкционированных захватах зданий, пикетах и многих других формах политических действий, о которых мы ранее знали лишь понаслышке.

Компетентность в политическом поведении становится тем более необходимой, чем более сложными становятся сами эти формы поведения. Лидер должен быть более компетентным, чем рядовой исполнитель той или иной политической роли. Давняя дискуссия в политологии ведется по вопросу о сменяемости лидеров как условии соблюдения принципов демократии. При этом, скажем, уход вместе с президентом всей его администрации и приход новых, менее опытных политиков, сопровождается снижением уровня компетентности в управлении государственным организмом. Но практика показывает, что и бессменное руководство таит в себе опасности, среди которых главная — застой общества.

Говоря о выработке политических навыков, следует отметить, что все политические системы заинтересованы в том, чтобы население обладало определенным набором этих навыков, для чего создаются специальные институты, отвечающие за политическое просвещение и тренировку в исполнении ряда политических ролей. Так, политические лидеры рекрутируются среди тех граждан, которые получили определенный опыт общественной и собственно политической деятельности в молодежных и иных организациях. В ряде стран существуют специальная система обучения уже избранных парламентариев. В других системах, их отбирают из числа тех, кто получил предварительно знания и навыки, необходимые для законотворческой деятельности. Не случайно во всем мире среди парламентариев много юристов, людей со степенями в области политических наук.

Разумные действия— третья форма поведения, — в политике, как и в других сферах деятельности, их можно оценивать по-разному. Одним из критериев разумности может быть эффективность (сравнение цели с результатом). Другим — степень осознанности политических действий. Третьим — соответствие высшим ценностям, поставленным во главу угла проводимой политики. Но как бы ни оценивалась эта форма политического поведения, главной ее характеристикой, отличающей ее от двух предыдущих, является выраженное целеполагание.

Чтобы обеспечить политике целенаправленный характер, объединяющий разных ее участников, применяются различные средства. В первую очередь эту задачу решают всевозможные программы, идеологические схемы, доктрины, концепции конкретных политических акций, кампаний. Особое значение для политического поведения отдельного человека и партий играют идеологии как концентрированное и систематизированное выражение целей и ценностей в политике.

Понятно, что поведение никогда полностью не совпадает с обозначенными в доктринах целями и ценностями: последние служат для человека лишь своего рода путеводителем. Исследования массового политического поведения показывают, что только незначительное число людей в разных странах и политических системах руководствуется в своем поведении идеологическими соображениями. Американский политический психолог Ф. Конверс полагает, что число таких граждан в разных странах колеблется от 10 до25%*.

* Converse Ph. The Nature of Belief Systems in Mass Public. In: Ideology and Its Discontent. Ed byApter. D. — N.Y.: Free Press, 1964. P. 21.

В нашей стране долгое время идеологические формулы организованно внедрялись в сознание населения. В постсоциалистический период эти схемы активно разрушались новой властью, которая понимала, что старые догматы служат препятствием для реформирования политической системы. Но никто из реформаторов не построил на месте разрушенного новой схемы. В мемуарах тех, кто начинал перестройку (М. Горбачев, Б. Ельцин, А. Яковлев, Е. Гайдар) не содержится фактов, подтверждающих, что реформы были начаты по какому-то плану, что под ними была теоретическая схема, не говоря уже об идеологии реформ.

Знакомство с программными документами новых политических партий и движений показывает, что и в них пока не содержится четкого представления о том, что и в какой последовательности реформаторы собираются делать, какова иерархия их целей и приоритет ценностей. Исследования индивидуального политического сознания как политиков, так и рядовых граждан показывает, что в настоящее время в головах и тех, и других царит большой хаос. Если прав Конверс и только небольшая часть людей имеет связную систему идей, то, очевидно, у политиков этот процент должен быть выше. Нельзя осуждать нынешних российских политиков за частую смену взглядов — понятно, что они находятся в поиске. Но проблема в том, что этот поиск не завершается четкими представлениями о том, куда они ведут страну и практически не делают попыток объяснить цели реформирования рядовым гражданам.

Выделение указанных трех форм политического поведения: инстинктов, навыков и разумных действий предпринимается с аналитическими целями. В реальной жизни поведение включает все три формы. Разделить осознанные и бессознательные элементы в поведении не всегда представляется возможным. Однако, помимо дилеммы: сознательное — бессознательное в структуре политического поведения содержится и ряд конкретных психологических элементов, учет которых делает его анализ более точным и детальным.

Политические психологи, исследующие поведение человека, будь это лидер или обычный гражданин, индивидуальный участник либо массовый субъект политики, исходят из того, что для понимания самого феномена политического поведения необходимо видеть его как причинно-обусловленный и направленный на достижение определенных целей*. В политической психологии существуют различные схемы объяснения истоков политического поведения. Одной из наиболее популярных является пятичленная «карта изучения личности в политике»**, предложенная М.Б. Смитом и несколько усовершенствованная Ф. Гринстайном.

* Более подробно об этом см.: Политическая наука. Новые направления. — М.: Вече, 1999. Гл. 8, 9, 10.

** Greenstein F. Personality and Politics. — Chicago: Mar ham, 1969. P. 63.

Макросоциальная и политическая система формируют непосредственные предпосылки политического поведения. Одновременно аспекты непосредственного социального и политического окружения с детства и до сегодняшнего момента формирующие личность, определяют те элементы личностной структуры (оценивающие объект, посредничающие в отношениях с другими людьми, обусловливающие эго-защиту, установки), которые непосредственно направлены на поведение.

Есть и иные схемы, объясняющие причинную зависимость факторов воздействующих на поведение, подчеркивающие, в частности, наличие не только условий, контекста поведения, но и цели, на достижение которой оно направлено*. Независимо от теоретических разногласий, разные авторы тем не менее считают необходимым учитывать в поведении следующие моменты:

• внешнюю среду,посылающую стимулы субъекту поведения;

• потребностииндивида или группы, участвующей в деятельности;

• мотивы,которыми руководствуется субъект;

• установки, ценности, ориентации, убеждения и целисубъекта;

• личностные особенности роли, стиля принятия решений; стиля межличностных отношений; когнитивный стиль;

•собственно действия и поступки;

• обратную связьмежду поведением и условиями, его сформировавшими.

* Обуховский К. Психология влечений человека. — М.: Прогресс, 1972. С. 39.

Если не вдаваться в подробности этой схемы, а проанализировать хотя бы важнейшие из ее элементов (прежде всего внешнюю среду, потребности и мотивы), то мы увидим, что поведение начинается с тех стимулов, которые посылает субъекту политического поведения внешняя среда.И сама политическая система, и ее отдельные институты предъявляют определенные требования к поведению граждан. Так, в одних условиях от них ожидается высокая активность, в других, даже если это требование декларируется, на деле условия, складывающиеся в политическом пространстве, отнюдь не поощряют граждан к выступлениям даже на стороне системы. Как можно расценить, например, циркулирующие в «коридорах власти» слухи об отмене выборов незадолго до них? Это негативный стимул для и без того не слишком настроенных на участие людей. Стимулами для политического поведения могут служить и общий политический контекст, и конкретные события (например, убийство Галины Старовойтовой или смерть академика А. Сахарова, запуск первого космического корабля или победа национальной сборной по футболу).

Следует также учитывать и роль группового климата, воздействие ближайшего окружения на принятие человеком решения о том или ином политическом действии. Так, решение баллотироваться в депутаты Думы разные кандидаты принимают под воздействием разных стимулов: для одних необходимо получить депутатскую неприкосновенность, чтобы укрыться от преследования со стороны закона, для других важно перебраться из провинции в Москву, для третьих — решающую роль сыграли экономические стимулы. Возможно определенное число политиков стремилось принести пользу обществу и ими двигали побуждения типа «если не я, то кто».

Так же как и политиков, обычных граждан стимулируют к политическому поведению разнообразные воздействия среды, среди которых есть и общие для всех, и — сугубо личные. Но все эти внешние для человека воздействия не работают автоматически. Они дают эффект, только будучи пропущенными через внутренний мир личности.

Среди внутриличностных факторов, определяющих поведение в политике первыми выступают потребности.Трудно себе представить, чтобы политика порождала у человека какие-то специфические потребности, если не считать навязчивого стремления стать депутатом, министром или президентом, которое, подобно заразному заболеванию, распространилось среди отечественных политиков. В политике действуют обычные человеческие потребности, среди которых можно встретить и любопытство, и стремление к свободе, и необходимость удовлетворить голод и иные материальные нужды. Политический психолог из Санкт-Петербурга А.И. Юрьев предлагает такую классификацию потребностей применительно именно к политическому поведению (табл. 1).

Таблица 3.1

КЛАССИФИКАЦИЯ ПОТРЕБНОСТЕЙ, ОПРЕДЕЛЯЮЩИХ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЯВЛЕНИЯ

1. «Горизонтальная» классификация потребностей.

2. Перегруппировка признаков «вертикальной» классификации потребностей по А. Маслоу.

3. Средства удовлетворения потребностей (перечень П.А. Сорокина)*.

* См. Юрьев А.И. Введение в политическую психологию. — СПб.: 1992. С. 187.

Ряд современных исследователей потребностей пришли к выводу, что если несколько упростить маслоускую схему, то можно говорить о потребностях материалистических, как их называет Р. Инглхарт, и постматериалистических. К первым он относит все потребности материального плана: связанные с владением домом и автомобилем, одеждой и пищей, как о тех факторах, которые побуждают людей к участию в политическом процессе. К числу постматериалистических Р. Инглхарт относит потребности в любви, самореализации и самоактуализации.

Согласно его исследованиям, молодые люди в развитых странах росли в эпоху, когда их базовые материальные потребности уже были удовлетворены, что поставило на первый план такие потребности, которые способствовали их самовыражению вообще и в политике в частности. Так, первые поколения хиппи, устав от буржуазных ценностей потребительства, стремились к ценностям любви и ненасилия. Им на смену в 80 — 90-е пришли новые поколения, озабоченные защитой окружающей среды, экологией культуры и человека, сохранением мира.

Примечательно, что материалисты по-прежнему существуют наряду с постматериалистами. Но уже в 70-е годы их соотношение было 3 : 2 по сравнению с соотношением у более старших возрастных групп (10 : 1), что можно назвать революцией сознания в отличие от тех социальных революций, которые имели место ранее. В своей книге «Модернизация и постмодернизация. Культурные, экономические и политические изменения в 43 странах», изданной в 1997 г. Р. Инглхарт представил результат нового исследования. Этот проект направлен на исследование потребностей практически на всех континентах. Для его проведения была предложена шкала для измерения 12 разновидностей материалистических и постматериалистических потребностей. Исследование показало, что хотя наборы этих потребностей в разных политических культурах выглядят по-разному, но тенденция к доминированию постматериалистических потребностей наметилась и в глобальном масштабе. Так, оказалось, что в бывшем СССР, странах Восточной Европы и в Китае развитие рыночной экономики респонденты рассматривают в качестве постматериалистической ценности. Вообще в бедных странах наблюдалась тенденция рассматривать стремление украшать города как материалистическую потребность в отличие от богатых стран*. Заслуживает внимания общий вывод работы: различия между культурами менее значимы, чем сходство в базовых наборах потребностей. При этом главная оппозиция, существовавшая между разными паттернами в рамках материалистических культур, — оппозиция между традиционной властью в странах с государственным регулированием экономики и рационально-правовой властью в странах с развитой рыночной экономикой, в условиях постмодернизации сменилась снижением значения любой власти при одновременном росте экономического благополучия.

* Inglehart R. Modernization and Postmodernization. Cultural, Economic and Political Change in 43 Societies. — Princeton: Princeton University Press, 1997. P. 75.

Чтобы понять, как происходит воздействие потребностей на политическое поведение, приведем некоторые данные из нашего исследования образов власти у российских граждан. Как показал анализ требований граждан к власти, за ним стоят вполне конкретные психологические причины. Рассмотрим те потребности, которые стоят за приведенными высказываниями наших респондентов и определяют их недовольство нынешней властью. Воспользуемся классификацией потребностей, предложенной известным американским психологом А. Маслоу*. Все потребности он предложил разделить на пять ступеней, расположенных иерархически:

• потребности материального существования,

• потребность в безопасности,

• потребность в любви,

• потребность в самореализации и потребность в самоактуализации.

* Maslow A. Motivation and Personality. — N.Y.: Harper and Row, 1954.

Классификация потребностей, предложенная А. Маслоу, помогает «рассортировать» многообразные человеческие нужды по мере их возвышения. Маслоу выдвинул предположение, что потребности более высокого порядка мы можем удовлетворить лишь тогда, когда потребности более низкого уровня уже пройдены. Это не означает, что поиском социального статуса можно заниматься только на сытый желудок. У Маслоу речь идет об ограничении, которое накладывают нереализованные потребности более низкого порядка на восхождение человека к самоактуализации.

Количественный анализ высказываний наших респондентов в открытых вопросах анкеты (исследование проходило в середине 90-х годов) позволил выявить следующие зависимости. Рассмотрим, как каждая из пяти потребностей воздействует на формирование того или иного образа власти (реального или идеального). В психологической литературе есть данные о том, что, когда потребность не удовлетворена, она оказывает мотивирующее воздействие на поведение человека. Картина мира человека также формируется под влиянием неудовлетворенных потребностей. Относится это и к власти.

Начнем с материальныхпотребностей, занимающих нижнюю ступень в иерархии А. Маслоу. Первое знакомство с проблемой позволило сформулировать гипотезу о выраженности материальных потребностей в сознании наших респондентов. Однако дальнейший анализ не подтвердил полностью эту гипотезу. Хотя многие граждане страдают от нерешенности материальных проблем, лишь малая часть опрошенных высказывала претензии к власти, так или иначе мотивированные неудовлетворенными материальными потребностями (резкое имущественное расслоение, высокая инфляция, несправедливая оплата труда, маленькая пенсия), эта потребность занимает лишь пятое место по степени влияния на образы власти. Это можно объяснить отчасти тем, что население уже привыкло за эти годы опираться на собственные силы и не ждет от власти решения своих материальных проблем.

Примечательно, что образ идеальной власти не только связан с представлением о том, что политики не должны быть запачканы подозрением о коррупции, но и «не зависимы от своих окладов». Вообще вопросы, связанные с удовлетворением материальных потребностей больше волнуют людей старшего возраста и меньше — более молодых граждан и самих политиков. Исключение — политик левых взглядов, которых хотел бы видеть власть прежде всего «неалчной».

Второй среди потребностей Маслоу выступает потребность в безопасности.У наших респондентов эта потребность занимает ведущее место. У большей части респондентов неудовлетворенность потребности в безопасности диктует и их восприятие реальной и идеальной власти, создавая фон неопределенности, тревожности и страха, которые в свою очередь окрашивают и их отношение к власти. Восприятие власти как неустойчивой, нерешительной, неподконтрольной народу, бессильной перед преступившими закон — все эти характеристики власти коренятся в ощущении нашими респондентами неспособности власти выполнить свою важнейшую функцию: защитить граждан с помощью закона. Больше всего их тревогу вызывает именно отсутствие правил игры, несоблюдение законов и вседозволенность.

Безопасность, которую призвана обеспечить власть, ассоциируется у опрошенных нами россиян с силой, дисциплиной и подконтрольностью закону. Указания на силу власти встречаются чаще всего в образе идеальной власти, между тем, как существующая власть кажется им скорее «никакой» (особенно в период правления Б. Ельцина). Согласно ответам наших респондентов, сограждане предпочтут власть «жесткую» и даже «диктатуру», чем будут наблюдать анархию и распад страны, которые они описывают, используя подчас ненормативную лексику. Хотя чаще требования порядка и жесткого закона звучат из уст людей старшего поколения, однако и более молодые и демократически настроенные люди хотят видеть власть, более способной их защитить.

Потребность в любви,причем как со знаком плюс, так и со знаком минус, определяет образы власти у наших респондентов. Это одна из трех мощнейших психологических потребностей, которая определяет конфигурацию взаимоотношений власти и народа. Обращает на себя внимание различие между значениями представленности этой потребности в образах реальной и идеальной власти.

ПОТРЕБНОСТИ, ОПРЕДЕЛЯЮЩИЕ ОБРАЗ ИДЕАЛЬНОЙ ВЛАСТИ В РОССИИ

Потребность в любви намного менее удовлетворена в отношении реальной власти. Когда же они говорят о желаемой власти, эта потребность представляется им более четко реализованной. Люди ожидают от тех, кто олицетворяет власть, подтверждения своей значимости, а не только удовлетворения их политических или материальных интересов. Власть должна о них заботиться, служить народу, думать о народе, быть небезразличной.

Потребность в самореализацииописывается в психологии как стремление добиться более высокого социального статуса и признания в обществе. При этом их видение реальной власти в большей степени зависели от этого фактора, чем представление об идеальной власти. С этой потребностью связаны такие требования к власти, как дееспособность, последовательность, решительность, умение себя поставить, «умение себя держать». Один из респондентов так сформулировал это: «Делом надо заниматься! Делом!».

Высший уровень в иерархии потребностей занимает потребность в самоактуализации.Эта потребность проявляется в реализации высших духовных начал личности, ее свободы, творческого потенциала. Наше исследование показало, что в отношении власти, особенно идеальной, респонденты высказывают немало пожеланий, истоки которых лежат в нереализованной потребности в самоактуализации. Они верят в то, что власть должна обеспечить свободу и права человека, заботиться о культуре, науке и образовании, следить за экологией, а не только способствовать решению материальных проблем*.

* Шестопал.Е. Восприятие образов власти: политико-психологический анализ.//Полис, 1995. №4.

Потребности побуждают человека действовать, создавая определенное напряжение внутри организма. Но смысл действию придает лишь особый мотив, являющийся третьим членом в формуле поведения. Психологи подчеркивают, что мотив выполняет прежде всего функцию вербализации цели и программы, дающую возможность данному человеку начать определенную деятельность*. Мотивы тесно связаны с потребностями, и вместе выступают в качестве побудительных сил поведения.

* Atkinson J., Feather N. A theory of achievement motivation. — N.Y.: Wiley, 1966. P. 19.

В политическом поведении мы можем встретить широкий набор мотивов, как побуждающих к активному участию в политике, так и обусловливающих пассивность граждан. Приведем в качестве иллюстрации набор мотивов, побуждающих российских граждан к неучастиюв выборах. Заметим, что исследование относится к апрелю и ноябрю 1994 г. и характеризует быструю динамику изменения мотивов на протяжении короткого отрезка времени (табл. 2). Обращают на себя внимание две цифры из приведенной таблицы. Во-первых, это резкий рост числа тех, кто не голосует из чувства протеста (с 8 до 13%). Во-вторых, это удвоение числа тех, что заявляет, что он «никогда не участвует», что характеризует также негативную мотивацию к участию*.

* Левада Ю. Между авторитаризмом и анархией: российская демократия в глазах общественного мнения //Экономические и социальные перемены. Мониторинг общественного мнения. ВЦИОМ, 1995. № 2. С. 11.

Таблица 13.2

ПРИЧИНЫ НЕУЧАСТИЯ В ВЫБОРАХ (в % к числу опрошенных)

Анализ мотивации политического поведения основан на фундаментальных закономерностях, изученных психологической наукой. Так, общепризнанной является классификация мотивов, предложенная Д. Маклелландом и Дж. Аткинсоном, где выделены три ключевых мотива: мотив власти,мотив достиженияи мотив аффилиации(стремление быть с другими). Иногда мотив власти дополняется мотивацией контроля, который выступает четвертым в этой схеме.

Опираясь на классические теоретические разработки 3. Фрейда, Юнга и Мюррея, в течение нескольких предшествующих десятилетий психологи разработали методы измерения важнейших человеческих мотивов с помощью контент-анализа фантазий и прочих вербальных материалов, связанных с воображением. Мотив достиженияподразумевает нацеленность на превосходство и уникальный результат; он ассоциируется с активной деятельностью, умеренным риском, основанным на знании возможных результатов и предпринимательской инициативе. Мотив аффилиацииподразумевает нацеленность на тесные отношения с другими людьми. Иногда он ведет к теплоте и открытости межличностных отношений, но в условиях угрозы или стресса он может привести к «колючей», защитной ориентации по отношению к другим. Мотив власти,нацеленность на влияние и престиж, ведет как к формальной социальной власти, так и к расточительным, импульсивным действиям, таким, как агрессия, пьянство и чрезмерный риск. Эти три мотива отобраны из всесторонней таксономии Мюррея, как соответствующие некоторым из наиболее распространенных и важных человеческих целей и проблем.

Начнем с мотива обладания властью.В психологической концепции Д. Маклелланда речь идет не только о политической власти, но и о власти в семье, в отношениях на производстве и в иных сферах жизни. Власть — это некая ценность, к обладанию которой стремятся в той или иной степени все люди. Но есть люди, у которых эта потребность доминирует над другими и тогда желание достичь власти становится для них высшей ценностью.

Есть данные, что гипертрофированное стремление к власти связано с обстоятельствами формирования личности, порождающими у нее низкую самооценку, страх пассивности, слабости, опасение оказаться под чьим-то «каблуком». В другом случае, потребность во власти может стать результатом развития агрессивных и деструктивных черт личности. Поэтому власть может быть желанна по многим причинам, причем у одного и того же человека в различное время эти причины могут быть иными. Условно можно выделить три типа причин, по которым власть может быть желанна:

• доминировать над другими и/или ограничивать действия других, создавать для них определенную депривацию;

• чтобы над ним не доминировали другие и/или не вмешивались в его дела;

• чтобы иметь политические достижения.

Мотив контроля над людьми и ситуациейявляется модификацией мотива власти. Политические психологи придают этому мотиву особое значение, так как полагают, что поведение в политике напрямую связано с развитием этого психологического показателя. Известно, что по мере достижения социальной зрелости человек научается контролировать свое собственное поведение, что дает ему чувство уверенности в своих силах, расширяет границы возможного участия в разных сферах жизни, в том числе и в политике. Так, американский политический психолог С. Реншон обнаружил зависимость между высокими значениями уровня субъективного контроля и степенью активности политического поведения. Он высказал гипотезу о том, что существует зависимость между уровнем личного контроля и верой в правительство, позитивным отношением личности к политической системе. Эмпирическое изучение американских студентов, предпринятое этим ученым показало, что есть корреляция между низким уровнем субъективного контроля — недоверием к правительству, отчуждением от политики, тогда как лица с высоким уровнем субъективного контроля имеют среднюю и высокую степень доверия к власти*.

* Renshon S. Psychological Needs and Political Behaviour: A Theory of Personality and Political Efficiency. — N.Y.: Free Press, 1974.

Действительно, с помощью теста на локус контроль (субъективный контроль) можно разделить всех людей на тех, у кого этот показатель имеет высокий уровень (их называют интерналами) и тех, у кого он имеет низкие значения (экстерналы). Первые верят в то, что в них самих содержится источник их успехов и неудач, будь это работа, личная и семейная жизнь или отношения с людьми. Вторые всегда ищут «козла отпущения», если терпят в чем-то поражение, но и свои успехи склонны приписывать удаче, фортуне, случайности или воле родителей, учителей и начальников.

Мотив достиженияпроявляется в политическом поведении в заботе о совершенстве, мастерстве, в стремлении добиться поставленных целей с максимальным эффектом. Этот мотив может сделать человека карьеристом, но он же может быть обнаружен у бескорыстного политика, поведение которого определяется его стремлением к общественному благу.

По мнению Д. Макллеланда и Дж. Аткинсона, которые привлекли внимание психологов к этому мотиву, он имеет отношение к мастерству, манипулированию, организации физического и социального пространства, преодолению препятствий, установлению высоких стандартов работы, соревнованию, победе над кем-либо. Как мы видим, это довольно широкая трактовка понятия «достижение», и в таком виде она может больше соответствовать мотивации политического лидера.

Люди, стремящиеся к достижениям, нередко ищут власти, чтобы достичь своей цели. Они более спокойно относятся к изменениям в окружающем мире. У людей с высокой потребностью во власти проявляется тенденция к сильной ориентации на задачу, причем неуспех в начале лишь делает эту задачу для них еще более привлекательной. Интересен вывод о том, что мотивированные на достижение политики рассматривают других людей или группы в своем окружении в качестве фактора помощи или, наоборот, помехи для их достижений. При этом они предпочитают быть независимыми и избегать таких межличностных отношений, которые могли бы привести их к зависимости.

Дж. Аткинсон и Н. Физер предположили, что поведение человека направлено на избегание провала столь же, сколь и на достижение цели*. Они выделили два мотива, связанных с потребностью в достижении: мотив достижения успеха и мотив избегания провала, причем оба они рассматриваются в контексте вероятности успеха. У. Стоун отмечает в этой связи: «Степень эмоционального подъема после достигнутого успеха или степень унижения после провала зависят от субъективных ожиданий человека относительно его возможности добиться определенного поста в учреждении»**.

* Atkinson J., Feather N. A theory of achievement motivation N.Y.: Wiley, 1966.

** Stone W. The psychology of politics. — N.Y.: The Free Press, 1974. pc. 219.

Таким образом, выделяются два типа мотивационных схем:

• мотивация избежать провала выше мотивации достичь успеха. Такая мотивационная схема описывает поведение человека, покидающего поле боя со словами: «Я проиграл, потому что не хотел и не пытался выиграть»;

• мотивация достичь успеха выше мотивации избежать провала. Это типичная мотивационная схема поведения реальных политических лидеров.

Мотив аффилиацииподразумевает дружественные, теплые отношения с другими. Личность с доминантой на мотиве аффилиации предпочтет поведение, которое даст эмоциональный комфорт, скорее, чем контроль над другими, власть или успех. Для политика развитая мотивация аффилиации сделает значимыми одобрение со стороны партнера во время переговоров, дружественный климат и наличие команды единомышленников. Для рядовых граждан мотивация аффилиации во многом определяет принадлежность к политическим организациям, которые не только отстаивают те или иные интересы, но и дают ощущение единства, защищенности. Так, американские исследователи, изучавшие личности М. Горбачева и Дж. Буша накануне их встречи, пришли к выводу, что у обоих политиков доминировал мотив аффилиации, что позволило им эффективно провести переговоры и найти решение сложнейших политических проблем*.

* Winter et all. The Personalities of Bush and Gorbachev Measured at a Distance: Procedueres, Portraites and Policy// Political Psychology. Vol. 12. No 2. 1991. P. 215 — 243. См. Хрестоматия по политической психологии. — М.: ИНФРА-М, 2002.

Одним из важнейших компонентов политического поведения является политическая роль.В политической психологии роль понимается, прежде всего, как набор прав и обязанностей, как статус, как реальные функции, связанные с местом личности в политической системе. Вся политическая система может быть описана через различные наборы политических ролей.

Поступки, действия в политике имеют и общечеловеческую логику, определяемую тем, что даже высшим политикам «ничто человеческое не чуждо», и чисто политические резоны, диктуемые существующими правилами игры и распространенными в данной политической культуре формами, в которые поступки отливаются. Но как бы ни были важны внутренние побуждения и внешние обстоятельства, подталкивающие нас к совершению того или иного поступка, но судить о человеке будут прежде всего по тому, что собственно им сделано.

Попробуйте, прервать на минуту чтение и провести маленький эксперимент. Возьмите несколько газет разных политических направлений и выпишите наиболее существенные политические действия,совершенные за один день. Можно так же просмотреть новости на разных каналах телевидения. Вполне может случиться, что будут выделены разные события и освещены разные политические действия. Так, в один и тот же день выпуск новостей НТВ начинается с сообщения о том, что разбился наш самолет на авиационной выставке в Париже. А канал ОРТ начинает новости с событий на Балканах. Что в этих политических событиях было важным, а что несущественным? Ответить не так просто. Значимость тех или иных политических событий особенно трудно определить в момент их свершения, так как их смысл становится понятен далеко не сразу. Многие эпохальные по значению политические действия таковыми сразу не были признаны. Другие же немедленно привлекали к себе внимание. Политической характер может принять болезнь лидера, игра на бирже и т.п.

Чтобы разобраться в происходящем, выделить разные формы политического поведения не «на глазок», политическая психология строит специальные классификации. Основанием для выделения типов служат как объективные характеристики политического поведения, так и субъективное восприятие политики человеком, его понимание собственной роли в ней.

Приведем одну из наиболее разработанных схем политической деятельности, учитывающую как политические ее качества, так и психологические формы проявления.

1. Реакция (позитивная или негативная) на импульсы, исходящие от политической системы, от ее институтов или их представителей, не связанная с необходимостью высокой активности человека.

2. Участие в действиях, связанных с делегированием полномочий (электоральное поведение).

3. Участие в деятельности политических и примыкающих к ним организаций.

4. Выполнение политических функций в рамках институтов, входящих в политическую систему или действующих против нее.

5. Прямое действие.

6. Активная (в том числе и руководящая) деятельность во внеинституциональных политических движениях, направленных против существующей политической системы, добивающихся ее коренной перестройки.

Авторы этой классификации справедливо обращают внимание не только на формы политических действий, но и на формы иммобильности, такие, как:

а) выключенность из политических отношений, обусловленные низким уровнем общественного развития;

б) политическая выключенность как результат заорганизованности политической системы, низкой эффективности механизмов обратной связи между такой системой и гражданским обществом в целом, разочарование в политических институтах;

в) политическая апатия как форма неприятия политической системы (например, после чужеземного завоевания и оккупации, победы контрреволюции, кровавого подавления массовых социальных и политических движений);

г) политический бойкот как выражение активной враждебности к политической системе и ее институтам*.

* Рабочий класс в странах Западной Европы. — М: Наука, 1982. С. 64 — 65.

Конечно, приведенные выше формы политического поведения отнюдь не равнозначны как в количественном, так и в качественном отношениях. Одни из них занимают очень скромное место в политической практике и представлены единичными акциями, в то время, как другие необычайно развиты и серьезно влияют на ход событий. Развитость или неразвитость каждой из этих конкретных форм поведения являются показателями, по которым можно судить о политической системе в целом, и о политической культуре в частности. Так из всех форм политической активности в политических системах развитых стран Запада выделяется прежде всего электоральное поведение. При этом в конкретных политических культурах этих стран «вес» электорального поведения среди других видов активности имеет сильный разброс. Так, в Великобритании в голосовании принимает участие в среднем 75% избирателей, в США — 53%.

Однако само по себе участие в голосовании — еще недостаточный показатель, чтобы судить о развитии политической деятельности. В той же Великобритании интересуются политикой 20% населения, 8% являются индивидуальными членами партий и 2% — активистами этих партий. Эти данные говорят о том, что действительная активность, предполагающая компетентность и сложную политическую деятельность, — удел незначительного меньшинства населения. В условиях быстро изменяющихся политических отношений в нашей стране появляются такие типы политического поведения, как митинги и забастовки, самосожжения и захват заложников, погромы и бунт. Но и в традиционных формах политического поведения возникло немало нового. Психологические сдвиги, приведшие к появлению всех этих типов поведения заслуживают специального анализа.

Политические психологи, изучающие поведение, давно пришли к выводу, что объективные показатели политического участия необходимо дополнить психологическими показателями, среди которых они особо выделили восприятие индивидом своего участия, чувство вовлеченности в политику и мотивацию участия. При наложении этих субъективных аспектов участия на разные типы и формы активности в политике получаются интересные классификации, дающие более объемное представление о политическом поведении. Исследования с использованием этих показателей обнаружили, например, что неактивны граждане, которые практически не вовлечены ни в какие действия, — и психологически не имеют чувства вовлеченности или ощущения личного контроля над событиями. Напротив, активисты, участвующие во всех видах деятельности, имеют определенные навыки и психологически вовлечены в происходящие процессы. Так, английские политологи, интересовавшиеся политическим поведением своих соотечественников, обнаружили, что среди тех, кто участвует в движениях за мир и в экологических, женских и иных «новых» движениях, большой процент составляют люди из истеблишмента, одновременно входящие во всевозможные партии (в том числе и в правящую), правительственные комиссии и другие традиционные формы политической жизни.

«Только голосующие», как правило, не участвуют больше ни в каких других видах деятельности (сюда входит большинство взрослых британцев, предпочитающих эту самую простую форму поведения). Из приведенной ниже таблицы 3 видно, что «групповые активисты», например, больше представлены в США, чем в Великобритании. «Партийные активисты» или «участники кампаний» составляют также в Англии меньшую долю, чем в США*.

* Kavanagh D. Political Science and Political Behaviour. — L.: George Allen and Unwin, 1983. P. 183.

Таблица 13.3

РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ТИПОВ ПОЛИТИЧЕСКОГО ПОВЕДЕНИЯ В США И ВЕЛИКОБРИТАНИИ (в % к числу опрошенных)

Активная психологическая вовлеченность имеет разный смысл в каждой из политических культур. Так, в западных политических культурах членство в партиях воспринимается индивидом без обязательной «погруженности» в дела партии. Освоение этой роли происходит достаточно просто. Человек может быть активным или пассивным, посещать собрания, слушать радио или читать специальную литературу. Психологически, по своим интересам, ориентациям, насыщенности политическими контактами он мало чем отличается от более пассивной части населения. Его интерес к политике и знания о ней, а также социальный статус лишь незначительно выше, чем у других групп населения*.

* Walke H., Eulau H. et al. The Legislative System. — N.Y.: Wiley, 1962. P. 135.

Такая ситуация с партийным поведением связана с тем, что в своих активистах партии нуждаются преимущественно при регулярных поворотах избирательного маховика. Тогда происходит мобилизация сторонников для поддержки партийного кандидата на выборах. Отечественные политики тоже не прочь позаимствовать такую систему. Так, один из лидеров парламентских фракций в Думе следующим образом описал свой идеал политической жизни: два месяца сумасшедшей активности перед выборами и четыре года спокойной жизни. Однако, не похоже, чтобы российская политика была готова к применению западных образцов: наша политическая система все еще не стабильна. Партии и движения нуждаются в активистах, чтобы построить свои структуры. Этот процесс в России идет весьма интенсивно, хотя пока без особых результатов.

Характер вовлеченности в политику в российском контексте выглядит отличным от западноевропейского или американского. Обращает на себя внимание не только появление новых типов поведения, но и их динамика на протяжении коротких отрезков политический истории. Так в табл. 13.4 приводятся данные о сдвигах в разных видах политического поведения всего за один год*.

* Walke H., Eulau H. et al. The Legislative System. — N.Y.: Wiley, 1962. P. 135.

Таблица 13.4

Институционализированные партии и движения отличаются прежде всего тем, что поведение их участников подчиняется определенным правилам, записанным в программах и уставах. Но и в той части, где правила игры остаются не зафиксированными, поведение организованных политических групп резко отличается от стихийных выступлений. Речь идет о наличии в первых четкой системы распределения ролей между лидерами и последователями, функционального распределения труда, иерархических отношений между членами. Для массовых политических организаций важны взаимодействие отдельных структур между собой, специализация видов деятельности. Поддержание жизнеспособности таких типов организаций требует и специальной работы по отбору и рекрутированию новых членов, их обучению и поддержанию сплоченности.

Эффективность политической организации базируется на ряде условий, среди которых одно из важнейших — идентификация индивида со своей группой. Принадлежность к сплоченной группе помогает личности снизить тревожность, дает ощущение своей сопричастности социально значимым целям, удовлетворяет другие важнейшие человеческие потребности. Сказанное относится не только к отношениям внутри партий, но и в отношениях между партиями, блоками, с одной стороны, и их электоратом, — с другой.

В политической психологии партийная идентификация является одним из центральных объектов изучения. Если раньше партийная принадлежность или поддержка той или иной партии на выборах была семейной традицией из поколения в поколение, то в последние десятилетия даже в наиболее устойчивых политических системах такая идентификация является скорее исключением из правила.

Примерно четвертая часть молодых людей в странах Запада может поменять свои партийные пристрастия в течение двух месяцев. При этом есть данные, что в возрасте от 18 до 25 лет свою партийную принадлежность изменяет до 40% молодых людей Помимо этого почти половина молодых американцев не видит себя среди сторонников ни одной из основных политических сил в стране. Сложности с партийно-политической идентификацией нарастают и в странах Западной Европы*.

* Шестопал Е. Личность и политика. — М.: Мысль, 1988. С. 75.

История последних лет в России дает возможность наблюдать неоднократную смену политической идентификации не только у молодых людей, но практически во всех возрастных группах, равно как и рост стремления отодвинуться ото всех политических партий. На протяжении последнего десятилетия граждане, отождествляющие себя с определенными политическими партиями успели несколько раз поменять свои пристрастия. Это относится, однако, не ко всем партиям. У коммунистов, например, исключительно преданные им сторонники. По опросам весны 1995 г. 93%, голосовавших за эту партию на выборах 1993 г., поддержат ее и в 1995 г. Избиратели «Яблока» несколько менее постоянны: 85% их сохранили свою идентификацию, а 13% перешли на позиции коммунистов. Сторонники «Выбора России» проявили еще меньшую лояльность: за них будут голосовать в 1995 году только 54% электората 1993 г. Более одной четверти бывших сторонников «Выбора России» перешли к небольшим партиям и свыше одной десятой части отошли к «Яблоку». Наибольшие потери понесла ЛДПР. В 1995 г. ей сохранили лояльность только 39% из тех, кто голосовал за нее два года до этого*.

* Брим Р. Российский избиратель: декабрь 1993 — апрель 1995 г. Вторая коммунистическая революция? // Экономические и социальные перемены. Мониторинг общественного мнения. Информационный бюллетень ВЦИОМ — М., 1995. №4.

Интересные данные были получены В. Байковым в исследовании 1999 г. по вопросу об отношении граждан к различным политическим партиям*. Так, за год (с 1998 по 1999 гг.) симпатия в отношении КПРФ уменьшилась на 5%, а неприязнь усилилась на 11%. Здесь явно наметилась тенденция отрицательного отношения к коммунистам. Так же снизилась и поддержка черномырдинского НДР и движения РНПР А. Лебедя. В то же время в отношении движения «Яблоко» и ЛДПР чувства респондентов стали более амбивалентными. Так с одной стороны несколько увеличилось число их сторонников, но одновременно увеличилось и число их недоброжелателей.

*Некоторые результаты социологического мониторинга «Государство и общество». — М.: РАГС, 1999. С. 13.

Говоря о поддержке тех или иных партий и других организованных политических институтов в России, следует иметь в виду, что как в силу традиций нашей политической культуры, а также в силу того, что сами политические организации представляют собой скорее квази-партии, их поддержка значительно менее значима для граждан, чем поддержка того или иного лидера. Так, в том же исследовании в марте 1999 г. В. Байков получил данные, свидетельствующие о том, что надежды населения на вывод страны из кризиса связаны прежде всего не с той или иной партией (36,7%), а с сильной личностью (71,9%)*.

* Там же. С. 13.

Анализ организованного политического поведения будет не полон без учета климата организации, стиля межличностных отношений в ней. Этот стиль во многом определяется лидером. В частности, склонностью последнего к доминированию и диктату или, напротив, демократичностью отношений с последователями. В психологии принято выделять авторитарный, демократический и попустительский типы климата в организации, не вкладывая в указанные термины собственно политического смысла. Однако, следует заметить, что прямой связи между, скажем, демократическими убеждениями политика и стилем его отношений, нет. Так, например, Е. Гайдар, которого наши граждане чаще других российских политиков называли в 90-е годы «демократом», — лидер довольно жесткий в отношении оппонентов и партнеров, хотя его отличает теплота в отношении к близким сотрудникам.

В отличие от организованных политических групп стихийныевыступления предъявляют к своим участникам иные психологические требования. К числу стихийных форм поведения относятся как незапланированные поступки, совершаемые отдельными людьми, так и неорганизованные массовые выступления, бунты, восстания, митинги протеста и т.п. Политическую психологию значительно больше интересуют именно массовые формы как в силу их политической значимости, так и потому, что в них действуют иные психологические законы, чем в индивидуальном поведении.

До последнего времени мы мало интересовались такой экзотической проблематикой, как поведение толпы, паника, слухи. Со времен Г. Лебона и Г. Тарда психология мало что добавила к представлению о механизмах массовой агрессии или энтузиазма. Но события, происходящие в отечественной политике, подтолкнули поиск психологов в этом направлении. Нарастание стихийных элементов политического поведения показало неготовность властей, воспитанных в иных условиях, обеспечить безопасность граждан, участвующих в митинге, который выходит из-под контроля и превращается в погром.

Стихийное поведение чаще всего является массовой реакцией людей на политический кризис и нестабильность. Для этой реакции характерно преобладание иррациональных, инстинктивных чувств над осознанными и прагматическими. Причины и непосредственные поводы к возбуждению недовольства или энтузиазма толпы могут быть самыми разнообразными и необязательно политическими: от повышенной активности солнца до падения курса национальной валюты. Так, при наличии немалого числа и собственно политических причин, события 1989 г. в России некоторые аналитики предсказали на основании астрономических наблюдений. Доказано, что повышение солнечной активности коррелирует с возникновением массовых эпидемий, социальных волнений и политических эксцессов, участники которых этого могут и не осознавать.

Поведение толпы давно описано в психологии. Начиная с работ Г. Лебона, 3. Фрейда, В. Бехтерева исследователи подчеркивают, что в толпе человек чувствует себя анонимным, что подталкивает его к действиям более рискованным и безответственным. Эти действия могут быть героическими, но в той же мере вероятны насилие, вандализм и хулиганство. Иррациональность поступков объясняется стадным чувством, которое позволяет отдельным участникам отключить свою волю, сознание и действовать по законам толпы.

Толпа как тип социальной группы характеризуется аморфностью, однородностью структуры. В ней либо вообще нет лидера, либо, если он появляется (а нередко это происходит благодаря самоназначению), то все члены группы делятся на две роли: лидер и его последователи. При этом власть лидера бывает неограниченной, так как его последователи не размышляют, а слепо следуют его приказам.

Поведение людей в толпе определяется закономерностями разных уровней. Так, в ней действуют и чисто физические движения, которым подчиняется география толпы. Эти законы имеют такую же физическую природу, как и законы колебания морских волн. На человека в толпе действуют духота, резкие звуки (выстрелы). Нередко стихийные действия подогреваются такими факторами, как алкоголь и наркотики, что приводит к дополнительным эффектам, как это было, например, во время погромов в Баку, Душанбе и Фергане.

Собственно психологические факторы, такие как нарастание чувства неуверенности, страха, недоверия к официальным средствам информации, ведут к появлению слухов, панике, агрессии. Эмоции людей, находящихся в массе, распространяются по своим собственным законам: это многократное усиление эмоций под влиянием заражения и внушения, получившее наименование цир-куляторной реакции.

Следует учесть, что хотя описываемые действия имеют действительно стихийный характер, всегда находятся политические силы, готовые использовать этот эффект стихийности и получить от них определенный политический капитал. Наиболее характерны в этом смысле разного рода экстремистские, правонационали-стические движения и партии, для которых характерно стремление воздействовать на бессознательную, иррациональную мотивацию участников политического процесса. Политические психологи выявили, что именно для политиков этого спектра характерен «большой репрессивный потенциал, т.е. склонность к агрессивному поведению и применению насилия, авторитарная структура личности»*. Но не в меньшей степени важно и то, что такие политики опираются на определенные социальные слои, которые являются их социальной базой. Это прежде всего такие социальные группы, которые в силу условий жизни становятся благодатной почвой для соответствующего воздействия. В древности их называли охлосом (чернью) в отличие от демоса (народа).

* Korpi W. Working-class Communism in Western Europe: Rational or Non-rational//American Sociological Rewiew, 1972. № 36. P. 973.

Наиболее податливы к распространению стихийных форм политического поведения маргинальные слои в силу утраты традиционных ценностей, привычных социальных ориентиров, отчуждения. Быстро меняющиеся условия жизни вызывают протест против стирания вероисповедальных, национальных, расовых и иных барьеров, служивших опорой их мировоззрению.

Можно выделить целый набор ценностей и целей, установок и стилевых особенностей, которые характерны для экстремистского поведения. Первое, что бросается в глаза, — это духовная ущербность и антиинтеллектуализм таких движений. Они апеллируют к предрассудкам, которые наиболее пышно расцветают именно в маргинальных слоях. Однако, идейные соображения не являются ни главным механизмом, ни главной ценностью экстремистских движений. В первую очередь они опираются на бессознательные структуры, эмоции, инстинкты, веру, предрассудки и суеверия. Стихийность, как правило, умело насаждается и умело используется политическими лидерами, что способствует сплочению людей вокруг них.

* * *

Подводя итог нашему анализу различных форм политического поведения, следует отметить, что политическая психология дает для его понимания целый арсенал средств, недоступных для традиционной политической науки. Эти методы не заменяют собой тех, которые позволяют исследовать политические институты, но дополняют их в той части, которая касается человека, действующего в политике и как субъект, и как объект.

Вопросы для обсуждения

1. Что понимается под «политическим поведением» в политической науке и в политической психологии?

2. Какие теоретические интерпретации «политического поведения» распространены в политической психологии?

3. Какую роль играют в политическом поведении мотивы и потребности, ценностные ориентации и цели?

4. Какими методами можно исследовать политическое поведение?

Литература

1. Андреев С.С. Политическое сознание и политическое поведение // Социально-политический журнал, 1992. № 8.

2. Гилязитдинов Дж. М. Мотивы голосования на президентских выборах 1996 года //Социс, 1997. №8. С.

3. Дилигенский Г.Г. В поисках смысла и цели. — М.: Политиздат, 1986.

4. Дурнов А. «Типичный регион»: динамика электорального поведения // Власть, 1999. № 1. С. 43 — 47.

5. Зоркая Н. Политическое участие и доверие населения к политическим институтам и лидерам // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. ВЦИОМ, 1999. № 1 (39). С. 24 — 28.

6. Ковлер А.И., Смирнов В.В. Демократия и участие в политике: Критические очерки истории и теории. — М., 1986.

7. Мадатов А.С. Проблемы политического участия в демократическом процессе // Социально-гуманитарные знания, 1999. № 2. С. 228 — 248.

8. Страхов А.П. Особенности политического поведения российских избирателей: политико-культурный аспект // Вестник МГУ. Серия 12. Политические науки, 1998. № 5. С. 17 — 35.

9. Тавокин Е.П. Социологические прогнозы электорального поведения // Социс, 1996. № 7 С.

Как полагали с древних времен, лидером может стать кто-то особенный, наделенный своего рода божественным даром вести за собой, руководить. С легкой руки Макса Вебера этот дар стали называть как харизмой,то есть особой способностью внушать людям веру,сродни религиозной. Если объяснить это явление обыденным языком, то речь идет о своего рода обожании, которое лидер может вызвать у толпы или массы. Приземленные политологи предпочитают говорить о доверии и симпатии со стороны электората к тому или иному политику, измеряя при этом уровень их влияния и рейтинги в массовом сознании. Но смысл все тот же: лидер — это избранник (не суть важно — избран он Богом, гражданами или унаследовал легитимность от родителей-монархов). А раз так, то он выделяется среди обычных людей, он отличается от них. Возникает вопрос: почему, за счет каких качеств? Может быть лидеры — некая особая порода людей?

Эти вопросы волновали мыслителей с незапамятных времен. Платон и Аристотель задумывались не только о том, как и почему человек берет в свои руки власть, но и о целях, которые он ставит перед собой, используя эту власть. Для этих философов не было сомнения в том, что хороший лидер должен стремиться к справедливости и честно служить государству. Аристотель особенно подчеркивал, что участие в политике для лидера — высшая форма проявления человеческого достоинства. Примечательно, что античные мыслители, прежде всего, говорили не о «технологии», а о «нормативных аспектах» в исполнении лидерских ролей: о том, что должно знать тому, кто стремится получить власть.

В отличие от такого нормативистско-моралистского подхода к лидерству Н. Макиавелли акцентировал внимание на вопросе прагматического удержания власти лидером, особенно во времена перемен и нестабильности. Он был убежден, что хитрость и жестокость — инструменты вполне дозволенные, если речь идет об удержании власти и применение их отодвигает вопросы справедливости и долженствования. Эти идеи сделали имя Макиавелли нарицательным для лидеров манипулятивного толка.

Начиная с середины 19 в., философы, социологи и социальные психологи в большей степени, чем Макиавелли сконцентрировали свое внимание на том, как лидеры возникают в группах и взаимодействуют с ними. Так, одним из наиболее влиятельных психологических механизмов, на которых основано воздействие лидера на своих последователей, была признана воля.Ницше одним из первых объявил волю к властидвижущей силой истории. Он видел в воле к власти творческий инстинкт, который проявляется, прежде всего, у лидеров, которые не только ненасытно стремятся к проявлению власти и ее применению, но и преодолевают инерцию толпы, обладая сверхчеловеческими качествами.

Таким образом, Ницше впервые сформулировал два тезиса, которые в дальнейшем получили развитие в политической психологии. Первый тезис касается природы лидерства как иррациональной, инстинктивной силы,связывающей лидера и его последователей. Второй тезис приписывает лидеру выдающиеся качества,превращающие его в сверхчеловека.

Этот подход был близок к трактовкам лидерства в европейской социальной психологии и социологии середины — конца 19 в. Такие психологи, как Г. Лебон, Г. Тард, С. Сигеле, В. Вундт, каждый по-своему, но в целом сходным образом трактовали природу политического лидерства — как иррационального феномена, объединяющего лидеров и последователей. Г. Лебон, как и Ф. Ницше, видел в воле лидера то ядро, вокруг которого «кристаллизуются и объединяются мнения». Пока этого не произойдет, лидер управляет толпой, как «раболепным стадом, которое не может обойтись без властелина»*.

* Лебон Г. Психология масс. В кн.: Лебон Г. Психология народов и масс. — СПб.: Макет, 1995. С. 234.

В этом подходе к лидерству также имплицитно присутствуют представления о нем как о двойственном — рационально-волевом и одновременно иррационально-инстинктивном феномене. При этом второй аспект преобладает над первым, сводя ведущую функцию лидера к вере, которой он заражает последователей. При этом Г. Лебон не видит особого отличия веры религиозной от политической, или социальной. Г. Тард добавляет к этой модели еще один инструмент воздействия — подражаниепоследователей своему лидеру.

Идея гипнотического, завораживающего воздействия лидера на массу, толпу или народ была подхвачена 3. Фрейдом, на которого книга Г. Лебона оказала столь сильное воздействие, что он написал специальную работу*, где вступил в полемику с Г. Лебоном. Полагая, что природа лидера связана с особыми качествами, сродни гипнотическим,Фрейд ищет истоки тех механизмов, которые делают подобное воздействие возможным, — это потребность любого человека в поклонении авторитетам,идущей от тоски по отцу.

* Фрейд 3. Психология масс и анализ человеческого «Я». В кн.: Фрейд 3. Психоаналитические этюды. — Минск: Беларусь, 1991. С. 422 — 481.

В отличие от социальных психологов, делавших акцент на психологической зависимости между личностью лидера и массой, социологи того же периода (В. Парето, В. Михельс, Г. Моска, М. Вебер) больше интересовались феноменом политической власти,объясняющим природу лидерства. Так, М. Вебер определяет саму политику через понятие лидерства, которое в свою очередь определяется через понятие власти — как главной ценности для лидера.

Существенно важным для социологической трактовки лидерства является рассмотрение власти лидера как социального, а не только индивидуального феномена. Работа Г. Моски «Правящий класс» выразила этот подход наиболее отчетливо. В. Парето рассматривает эту проблему в динамическом аспекте, показывая зависимость стиля лидерства от социального запроса,который приводит к циклической смене «львов» на «лис» и наоборот. Другой важной особенностью социологической трактовки является выделение ситуациикак фактора, определяющего поведение лидера.

Исследователи середины — второй половины XX в. внесли много нового в трактовку лидерства. Парадоксально, но при огромном числе работ по лидерству вообще, политологи, которые не могут обойтись без этого понятия в исследовании власти, мало способствовали развитию данной отрасли знания. Так, по данным Американской ассоциации политических наук, среди почти 5 тыс. статей, которые попали в каталоги американских библиотек с 1906 г., напрямую лидерству были посвящены только 42 статьи. Число книг было более существенным. С 1898 по 1975 гг. было опубликовано более 3 тыс. книг, а с 1975 по 1999 гг. — еще 2151. Сегодня ни один исследователь лидерства не может обойти труды таких известных политических психологов, как Г. Лассвелла, который начал разработку этой проблемы еще в 30-е годы, А. и Дж. Джорджа, создавших биографию В. Вильсона (1956 г.). Исследования К. Шумахером личности К. Аденауэра (1965 г.), работы Б. Глэд о личности американского политика Ч.Э. Хьюза, труды Дж.М. Бернса, Р. Такера, К. Монро, Ф. Гринстайна, М. Херманна и многих других современных специалистов по лидерству отличаются многообразием методологии, в которой, тем не менее, преобладают различные варианты психоанализа и психобиографии.

Современные подходы к исследованию лидерства имеют не только различные истоки, но и различаются по своей дисциплинарной принадлежности. Это следует иметь в виду при поиске методологических ключей к исследованию. Так, следует прежде всего отметить вклад психологов,принесших в исследования лидерства различные варианты теорий личности.О вкладе психоаналитических концепций мы уже упоминали. Они наложили отпечаток на понимание личности лидера, его различных характеристик и качеств, позволяющих лидеру стать во главе организации, партии или государства. Психологи также много внимания уделяют отдельным структурным компонентам личности (мотивам, потребностям, воле, эмоциям, темпераменту, здоровью, характеру, стилю, Я-концепции, самооценке и др.)

Не менее существенным оказался и вклад социальных психологов, разрабатывавших теорию лидерства в рамках психологии групп.Прежде всего, стоит назвать многочисленные экспериментальные исследования поведения лидера в малых группах. Но есть и не мало (правда, в основном старых) работ по психологии массового стихийного поведения, где лидеру уделяется особое внимание. Правда, специфика политического лидерства не выделяется ни в работах о личности, ни в работах о групповом поведении.

Политическая наукапоследних десятилетий, как это не парадоксально, оказалась плохо оснащенной для изучения феномена лидерства. Дело здесь, видимо, в том, что для большинства современных политологов оказалась ближе позитивистская методология, которая не оставляет для личности вообще и для личности лидера, в частности, особенно много места в анализе политического процесса. За последние годы эта проблематика все больше выводилась за пределы исследовательского поля, так что во многих учебниках этот раздел просто отсутствует. Даже такая авторитетная работа, как «Политическая наука: новые направления» не содержит даже главы по политическому лидерству*. Такое отношение отчасти объясняется и определенной настороженностью позитивистских ориентированных политологов к психоаналитическим теориям лидерства, сводящим поведение лидера к тем или иным формам отклонений от нормы.

* Политическая наука: новые направления. Под ред. Гудина Р. и КлингеманнаХ., -Д. — М.: Вече, 1999.

В последние десятилетия мощным стимулом исследования лидерства стало развитие теорий менеджмента.Потребность практического использования социологических и психологических теорий лидерства для практический целей управления привело к разработке проблематики лидерства в рамках различных управленческих проектов. Один из наиболее известных специалистов по менеджменту Г. Саймон в своей книге «Административное поведение» (1965 г.)* больше внимания уделяет институциональным, а не личностным аспектам лидерства, полагая, что последние используются тогда, когда нам не достает интеллектуальных инструментов для анализа организации. Личность лидера в теориях менеджмента присутствует, когда необходимо учесть и этот фактор с целью манипулирования организацией.

* Саймон Г., Марш Дж. Административное поведение. — М.: Мир, 1974.

Если искать материал для изучения лидерства, то, прежде всего, стоит обратиться к историческим трудам. Многочисленные биографии и жизнеописания известных политических деятелей, написанных современными историками, дают прежде всего большой фактический материал. Но в поисках методологии, мы наткнемся на использование уже известных нам психобиографических методов, позволяющих оценить уникальный объект исследования, при этом описанный так, что его можно сопоставлять с другими не менее уникальными историческими объектами.

Таким образом, ни в политической науке, ни в психологии, ни в других смежных гуманитарных областях нет единого подхода к изучению лидерства. Нет общепризнанного представления о его природе и функциях. Политическое лидерство, как одна из форм лидерства, также не описывается в рамках некоей общей теории, а является областью компилятивной и междисциплинарной. Перед политической психологией как наукой стоят как вопросы, касающиеся природы лидерства в целом, так и более конкретные вопросы, относящиеся к политическому лидерству, которые нуждаются в прояснении.

Чтобы продемонстрировать возможности сравнительного исследования политических лидеров, приведем в качестве иллюстрации некоторые результаты нашего многолетнего исследования российских политических лидеров. Это дистантное исследование построено на сравнении восприятия личностных особенностей ведущих российских политиков рядовыми российскими гражданами. Мы исходили из того, что политико-культурный контекст сказывается и на ожиданиях граждан в отношении лидеров, и на поведении самих лидеров, их осознании собственных политических ролей. Общий контекст политического лидерства в России определяется государство-центрической психологией российских граждан, теми традициями политической культуры, которые не слишком способствуют укоренению как демократических ценностей, так и демократического стиля лидерства.

Проблема личности лидера всегда была центральной в анализе российской политики. Никто из специалистов не ставит под сомнение тот факт, что для российской политической культуры во все времена — от Ивана Грозного до Б. Ельцина — было характерно особое значение личностных составляющих политического процесса. Российская история не может быть понята без учета того, КТО правит страной, независимо от его титула: царь, генсек или президент.

Описывая дореволюционный период, исследователи традиционно акцентируют сакральный характер царской власти, которая имела не столько правовую, сколько религиозно-мистическую легитимацию. Гораздо меньше внимания в литературе уделяется собственно психологическим аспектам исполнения высшей политической роли. Исключение составляет замечательная работа Г. Чулкова*, в которой упор сделан как раз на дифференцировании психологических характеристик российских императоров. Но и в этой, и в других работах о политических лидерах той эпохи не ставится вопрос о личностных качествах, которыми должен обладать царь, чтобы его воспринимали не просто как исполнителя функции, пусть и священной, а как личность.

* Чулков Г. Императоры. Психологические портреты. — М., 1991.

Советский период принес не только новый тип лидера, но и по-новому поставил проблему его легитимации. Даже простое перечисление лидеров советского периода: В.И. Ленин, И.В. Сталин, Н.С. Хрущев, Л.И. Брежнев, Ю.В. Андропов, К.У. Черненко — показывает, что общее основание в виде политического режима еще не означает единообразия типов лидерства. Распространенная концепция, трактующая лидерство советской эпохи в терминах авторитаризма-тоталитарзма, не дает адекватного объяснения психологическим отличиям перечисленных лидеров, того, почему столь отличными оказались эпохи их правления и в какой мере причиной тому стали их личностные особенности, а в какой — природа самой системы.

Если в отношении харизматических персонажей (В.И. Ленин, И.В. Сталин, отчасти — Н.С. Хрущев) ясно, что они были личностями с яркой индивидуальностью, то брежневско-черненковский период позволяет говорить скорее об отсутствии тех качеств, которые принято называть «личностными». Один из респондентов в нашем исследовании сравнил речь советских политиков с тарахтением трактора: ему запомнился звук, лишенный смысла. Стереотипные фразы, безликая внешность непривлекательных и часто очень немолодых и «одинаковых» лидеров — таков узнаваемый портрет политика того времени на всех этажах власти. Более того — выделяться, обладать индивидуальностью было противопоказано для тех, кто делал политическую карьеру.

Приход М.С. Горбачева* и других лидеров перестройки был революционным с точки зрения стиля. В политику пришли яркие, неповторимые индивидуальности. Личностно окрашенными стали их речь, поступки, внешность. Чем более непохожими на прежних лидеров, критичными в их адрес они были, тем выше был их шанс выдвинуться. Политика с 1985 г. становилась все более публичной, а следовательно, вопрос о том, чего от политика ожидает общество, превратился в один из главных для установления новых демократических норм. Телевидение сделало отличия между политиками видимыми и слышимыми.

* См.например, Glad Betty. The psychological Roots of Gorbachev’s Performance as Leader of the Soviet Union. Paper Presented at the ISPP Meeting. Helsinki, 1991.

Постперестроечный период принес новую смену парадигмы лидерства. Прежде всего, сменились доминирующие роли. Пришедшие на волне перестройки «чисто политические лидеры» были привлекательны в силу необычно яркой риторики, манеры общения и идеологического разнообразия. На политической сцене, особенно парламентской, блистали шоумэны. Выборы 1993 г. со всей остротой поставили перед политологами необходимость объяснить феномен В. Жириновского, в котором наиболее ярко воплотился тип лидера, завоевавшего голоса избирателей за счет риторики и актерских данных.

В последующие годы этот тип оказался вытесненным новой политической модой. На его место пришел тип лидера, наиболее ярко представленный московским мэром Ю. Лужковым: «чистый профессионал», хозяйственник, занятый строительством храмов и домов, уборкой улиц и украшением столицы. Он всячески подчеркивает, что политика его мало интересует. При этом в последние годы он занял четкие государственно-патриотические позиции по ряду ключевых политических вопросов и получил поддержку со стороны более 80% избирателей.

На первый взгляд этот тип лидера похож на своих коммунистических предшественников. Но на самом деле возврата к старому стилю не происходит. Сегодня в стране немало таких публичных политиков, одаренных коммуникативными способностями, гибких и неординарных, использующих в своей практике местный колорит и деятельно решающий повседневные проблемы. Подражающие Ю. Лужкову региональные лидеры получили максимальную поддержку на губернаторских выборах в 1996 — 2001 гг. Этот тип лидера преобладал и в верхней палате российского парламента— Совете Федерации до его реформирования в 2001 г.

В период кризиса после августа 1998 г. политическая мода вновь изменилась. Подражание «аполитичности» Ю. Лужкова было оправдано лишь до этого кризиса. Действительно, в конце 1997 — начале 1998 гг. исследования зафиксировали утрату гражданами интереса к политике. Августовский кризис усилил интерес граждан к политической позиции лидера. Замеры конца 90-х — начала 2000-х показывали, что прежде чем решить, кто ему нравится, избиратель пытается выяснить, во что политик верит? С кем он и против кого выступает? Левый он или правый?

Этот краткий исторический экскурс показывает, что:

• личностный фактор был значим в российской политике на всех этапах, независимо от качеств конкретных лидеров, их достоинств и недостатков, от того, был ли лидер простым бюрократом или отличался яркой индивидуальностью;

• собственно индивидуальность и индивидуальная неповторимость впервые стала рассматриваться как необходимый компонент лидерства лишь с развитием публичной политики;

• ситуация социального и политического кризиса требует от лидеров демонстрации их личностного потенциала. При этом набор личностных переменных оценивается гражданами как в целом (общее восприятие), так и дифференцированно (в контексте политической ситуации). Чтобы удержаться «в седле» в кризисной ситуации, политику приходится быстро реагировать на изменения ожиданий избирателей и демонстрировать свое политическое «лицо» с разных сторон. Иногда при этом возникает ощущение, что это лицо за считанные дни меняется до неузнаваемости.

Прежде чем исследовать конкретные образы политиков, следует определить те показатели, по которым можно судить об их личностном потенциале.

В поиске таких показателей мы исходили из ряда теоретических положений. Так, нас интересовала публичная сторона личности политика, то есть те ее аспекты, о которых могут судить и эксперты и неспециалисты. Это сужает поле исследования до наблюдаемого поведения. Объектом же исследования выступает не столько личность политика, сколько его публичный образ.

Исследование этого образа проводится через его восприятие гражданами, то есть имеет отраженный характер. Как показали наши предыдущие исследования*, это отражение в целом носит вполне адекватный характер. Несмотря на то, что формирование образа политика в сознании граждан не основано на четкой и полной информации рационального характера, они, тем не менее, обладают психологически точным инструментом для прочтения образа политического лидера, позволяющего им сделать если не вполне рациональный, то во всяком случае эмоционально приемлемый для них выбор.

* Shestopal H., Novikova-Grund M Psychological and Linguistic Analysis of Respondents’ Perceptions of 12 Leading Russian Politicians. Paper, Presented at the Nineteenth Annual Meeting of ISPP.— Vancouver, 1996, June 30-July 3.

В переходных обществах, как верно отмечает Г. Дилигенский*, личность есть смысл изучать прежде всего через систему аттитюдов, так как они более подвижны, чем ценности, убеждения и другие элементы личности. В психологической литературе принято выделять в аттитюде три элемента: когнитивный, аффективный и конативный (поведенческий). Мы исходим из того, что реальная личность и образ политика имеют сходное строение. Это означает, что необходимо выявить не только когнитивныеэлементы (вербализованные и, как правило, осознаваемые личностью), но и элементы аффективные,которые осознаются редко, и элементы поведенческие,непосредственно предшествующие совершению поступка. В наших исследованиях эта задача решается с помощью ассоциативного метода, выявляющего неосознаваемые ассоциации респондента с тем или иным политиком и дающего возможностью проанализировать аффективные компоненты его образа.

* Дилигенский Г. Российские архетипы и современность// Вестник РОПЦ, 1996. №2. С. 46.

При анализе образа политика мы пользовались принятыми в психологии тремя измерениями личности, предложенными еще Дж. Осгудом: привлекательностью, силой и активностью. Мы исходили из того, что все оценки гражданами политиков (как рациональные, так и иррациональные) можно интерпретировать с помощью этих трех личностных измерений, для чего мы строили соответствующие психологические шкалы.

Эти параметры используются как для сценки реального политика, так и для описания его «идеального прототипа», который должен быть «приятным во всех отношениях», сильным и активным. Считается, что принятие гражданами решения о том, нравится или не нравится им политик, — это своего рода «примерка» идеального прототипа на того или иного исполнителя политической роли. Если живая модель соответствует шаблону, то политик принимается гражданами.

В реальной жизни оценки того или иного политика хотя и сопоставляются с идеальным прототипом, но выявленные отклонения парадоксальным образом не всегда приводят к отказу от голосования. Более того, сам выбор гражданами конкретного политика подчас основывается на системе ценностей, которая может не совпадать с социально-одобряемой. В таком случае подлинные ценности, служащие основой выбора, человеком не осознаются и имеют иррациональный характер, что отражается на восприятии политических лидеров, опосредуемом этими «скрытыми ценностями». В таком случае ответы респондентов об их предпочтениях и намерении голосовать могут не соответствовать реальности и не работают как надежный инструмент прогноза. Их необходимо дополнить исследованием бессознательных установок, в которых заложена система ценностей респондентов, которая ими может восприниматься как «неправильная» с точки зрения принятых норм.

В большинстве известных нам исследователей рассматриваются вербализованные и рациональные составляющие образа политического лидера*, полученные в ходе опросов или фокус-групп. Они, несомненно, дают ценный материал об ожиданиях граждан в отношении личности политического деятеля и его позиции. Но такой подход оставляет за рамками рассмотрения большой пласт информации, что делает портрет политика односторонним. Между тем, существует расхождение между установками в отношении политиков и действительным электоральным выбором, подтверждаемое отличием данных социологических опросов от результатов голосования на выборах 1993 и 1995 и 1996 гг. Во многом это расхождение объясняется тем, что в социологических опросах, как правило, фиксируется именно рациональный, т.е. наиболее поверхностный слой установок.

* Kinder D.R., Peters M.D., Abelson R.P. Presidential Prototypes // Political Behaviour, 1980. № 2. Pp. 315 — 337; Lodge M., McGraw K.M., Stroh P. An Impression-driven Model of Canadian Evaluation // American Political Science Review, 1989. № 83. Pp. 399 — 419; Miller A. Public Judgments of Senate and House Candidates // Legislative Studies Quarterly, 1990. № 25. Pp. 864 — 885.

Рациональные и эмоциональные элементы установок в отношении того или иного политика никогда полностью не совпадают. Одной из причин такого рассогласования является противоречие между социально одобряемой в данный момент системой ценностей и подлинными предпочтениями избирателей.

Система ценностей находит свое выражение в социально одобряемом наборе требований к политическому лидеру: он должен быть «компетентным», «честным», «умным» и пр. В ситуации расхождения эмоциональных и рациональных компонентов установки респонденты руководствуютсяне столько рациональными соображениями, сколько эмоциональными предпочтениями.

Сказанное позволяет подойти к пониманию структуры образа лидера с учетом его реальной сложности. Этому должна служить и методология анализа. Мы полагаем, что она должна включать три элемента. Во-первых, необходимо прослеживать важнейшие тенденции в рациональном восприятии политиков. Во-вторых, анализировать эмоциональные составляющие образов, имеющие более непосредственный характер и свидетельствующие о неосознаваемых респондентами тенденциях. И, в-третьих, следует сравнить между собой два этих ряда компонентов. Их совпадение свидетельствует о цельности образа, в то время как расхождение может объясняться либо нечеткостью образа, либо его внутренней противоречивостью, но в любом случае оно дает представление о внутренней структуре личности политика. Такая схема анализа может быть применена как для анализа каждого конкретного политика, так и для сравнения их между собой.

Рациональные оценкивключают несколько моментов. Так, до начала содержательного анализа тех качеств политика, которые нравятся или не нравятся гражданам, важно выяснить, насколько они узнаваемы.Динамика изменения узнаваемости политика является важным показателем его успеха. Вне зависимости от того, узнал ли респондент политика или не уверен в том, чья фотография ему предъявлена, ему все равно задают вопрос, нравится ли ему этот человек или нет. Такая методика позволяет вычленить собственно личностную привлекательность в чистом виде, отделив ее от политических пристрастий. Оказалось, что на общую оценку политика и ее знак это мало влияет. Таким образом, именно личностная привлекательность, теплота, человечность, определяют общее впечатление от политика. В литературе принято подчеркивать такие качества, как харизматичность и способность к сочувствию как составляющие электорального успеха*.

* Rosenberg S., Sedlak A. Structural Representations of Imlicit Personality Theory. In: Advances in Social Psychology. Ed by Berkowitz L. — N.Y.: Academic Press, 1972. Vol. 6.

Рациональные оценки политиков в содержательном плане прежде всего имеет смысл рассмотреть под углом зрения привлекательностилидера.

Привлекательность в целом является одним из трех важнейших измерений в оценке личности политика. В литературе существуют весьма различные подходы к расшифровке этого понятия. Так, Д. Киндер выделяет такие составляющие привлекательности, как компетентность, лидерство, честность (порядочность) и способность к сочувствию*. Дж. Маркус сводит их к двум: компетентности и честности**. К. Функ предлагает рассматривать эти четыре черты как взаимосвязанные, но имеющие самостоятельное значение в общей оценке политика***. Б. Макаренко оперирует примерно теми же двумя понятиями, полагая, что политик должен демонстрировать:

• способность к пониманию:ум, образованность, кругозор, опыт;

• гарантии моральной порядочности,которые могут трактоваться как личностные (честность, некоррумпированность) или институционализированные (верность закону)****. Определяя выявленный в ходе президентской кампании 1996 г. набор привлекательных для граждан качеств, Б. Макаренко предлагает такое описание «идеального лидера»: опытный политик; готов к разумным компромиссам; сторонник практических дел и сторонник решительных шагов; выдержанный и спокойный. При этом он замечает, что внешность и частная сторона жизни для имиджа российских политиков не значимы.

* Kinder D.R. Presidential Character Revisited. In: Political Cognition: The 19th Annual Carnegie Symposium on Cognition. Ed. by Richard Lau R. and Sears. David O. Hillsdale. — NJ.: Lawrence Erlbraum Associates, 1986.

** Markus G.B. Political Attitudes during an Election Year: A Report on the 1980 NES Panel Study//American Political Science Review, 1982. № 76. Pp. 538 — 560. 211

*** Funk C.L. Getting Specific About Traits in Candidate Evaluations // Paper Presented at the Annual Meeting of ISPP. Vancouver, 1996, June30-July3.

**** Макаренко Б. Феномен политического лидерства в восприятии общественного мнения // Вестник РОПЦ, 1996. № 26. С. 20.

В контексте той теоретической модели, которая была обоснована выше, можно несколько иначе сформулировать проблему выделения привлекательных личностных характеристик. Тот набор черт, на который указывает Макаренко, может быть и входит в портрет идеального лидера, но мало похож на живых политических деятелей. По крайней мере, возникают сомнения, что именно за эти качества Б. Ельцина избрали Президентом, а 2-е и 3-е места получили Г. Зюганов и А. Лебедь. При этом речь идет не только о русской специфике. В упомянутой работе К. Функ приводятся данные об оценке американцами компетентности 6 кандидатов в Президенты США — Дж. Буша (1992), Б. Клинтона (1992), Дж. Буша (1988), М. Дукакиса (1988), Р. Рейгана (1984) и Мондейла (1984). Среди названных политиков по параметру компетентности резко выделяется Р. Рейган. Не вступая в дискуссию по вопросу объективности американского общественного мнения, рискнем предположить, что такому результату во многом способствовало умелое использование PR-техник и телевидения, а не то, что Р. Рейган был в действительности самым компетентным американским президентом.

Во всех случаях к выделенным качествам следует отнестись с определенной осторожностью. Так, прежде всего, мы полагаем, что предметом рассмотрения должны стать не только положительные, но и отрицательные качества политиков. Образы многих из них составлены из оценок, которые, на первый взгляд, кажутся взаимоисключающими. В действительности привлекательные характеристики смешаны с непривлекательными и учитывать следовало бы и те, и другие. Важно то, что повторы в оценки независимо от их знака указывают на их важность для образа данного политика.

Другой существенный момент заключается в том, что набор рациональных оценок привлекательности состоит из качеств, специфичных для каждого лидера. Так, один из них — «умный», другой — «опытный», третий — «упрямый» и т.д., поэтому их сравнение между собой крайне затруднено. Как показал лингвистический анализ материала, полученного в наших исследованиях, выявленные повторы являются своего рода «дифференциальными признаками» образа лидера. Образ одного лидера отличается от образа другого системой «дифференциальных признаков», составляющих его специфику*.

* Шестопал Е., Новикова-Грунд М. Психологический и лингвистический анализ восприятия образов 12 ведущих российских политиков// Полис, 1996. №5.

На основании повторяемости синонимов указанные характеристики были ранжированы:

1. Психологические характеристики — необходимые качества с положительным рядом: «спокойный» — «уверенный» — «серьезный» — «мужественный» — «целеустремленный» и с соответствующим негативным рядом: «жесткий» — «упрямый» — «твердолобый» — «ограниченный» — «не терпящий возражений».

2. Внешность — положительная характеристика (особенно взгляд, глаза и прическа).

3. Речевые характеристики — положительные (индивидуализирующие признаки).

4. Деловые качества — с негативным рядом.

5. Ум с негативным рядом.

6. Убеждения — с негативным рядом.

7. Морально-этические качества — с негативным рядом.

8. Возраст (позитивным является отсутствие характеристики).

Исходя из задач политико-психологического анализа указанные показатели привлекательности были сгруппированы следующим образом:

• внешность(одежда, манера поведения) и телесные характеристики(здоровье — болезнь, физическая конституция, полнота — худоба, вредные привычки, маскулинность — фемининность, возраст, темперамент, физическая привлекательность);

• психологические особенности(характер, отдельные черты, речевые обороты) и морально-этическиеоценки политика;

• политические,профессиональные и деловые качества (опыт, политические взгляды, лидерские качества, навыки политической деятельности, компетентность).

Каким бы ни был набор привлекательных качеств того или иного лидера по содержанию, эти качества необходимо также оценить с точки зрения двух других личностных измерений: силы и активности. Личностная сила, без сомнения, укрепляет привлекательность политика. В этот параметр входят такие компоненты, как здоровье, возраст, физические и интеллектуальные ресурсы, психологическая устойчивость, способность защищать интересы страны и многое другое. Оценивая все ответы респондентов по этому показателю, мы получаем дополнительный инструмент, отсеивающий многие, казалось бы, бесспорные личные черты (например, ум, компетентность), которые без силы не много дают для оценки и прогноза политической карьеры лидера.

В российской политической культуре вообще и в постперестроечный период особенно параметр силы играет особую роль. Не только сила,но инасилиетрадиционно оценивается в российской и советской традиции достаточно амбивалентно, но чаще — со знаком плюс. Это не удивительно в условиях незрелости правового государства. Здесь уместно отметить, что мало кто из респондентов будет открыто восхвалять насилие. Но даже в осознаваемых оценках качеств, которые нравятся или не нравятся респондентам, есть менее осознанный слой аттитюдов, связанный с представлением о том или ином политике как о сильном или слабом.

Сказанное о параметре силы во многом относится и к показателям активности.Активность как личностная характеристика политика имеет отношение к исполнению властных полномочий.

Неосознаваемые оценки

В образе политика, каким его видят респонденты, всегда есть «двойное дно» — те пласты образа, которые самими респондентами не осознаются. При этом одни бессознательные характеристики связаны с индивидуальными особенностями того, кто оценивает политика, другие — с массовыми стереотипами, порожденными средствами информации, третьи коренятся в глубинных представлениях, общих для людей данной культуры («архетипах коллективного бессознательного» по Юнгу).

Первый слой бессознательных установок в образе политика не столь значим при анализе полученных данных (одни индивидуальные особенности гасят другие, и в расчет мы принимаем те установки, которые повторяются у разных людей). Второй слой представляет интерес при анализе динамики восприятия политика под влиянием его собственных действий и действий его политических противников, которые также стремятся воздействовать на его имидж. Этот слой обладает обычно невысокой устойчивостью и весьма изменчив. Третий слой, напротив, включает довольно устойчивые структуры бессознательного, заложенные в ходе первичной социализации: это образный ряд, почерпнутый нами из фольклора, традиций, национальной культуры и очень прочно связанный с наиболее фундаментальными психологическими конструкциями личности — такими, как представления о смысловых значениях того или иного цвета, запаха, пространственно-временных координатах, социальных нормах (хорошо — плохо) и структуре властных отношений (кто главный — кто подчиненный).

В данном исследовании нас интересовал по преимуществу этот, наиболее глубинный срез восприятия политиков, для выявления которого был использован метод ассоциаций с животным, цветом и запахом. Полученные данные были проанализированы как с помощью психологических шкал, так и с помощью структурно-лингвистических методов. В частности, ассоциации с животными были изучены под углом зрения тех значений, которые они имеют в русском фольклоре. В первую очередь принимались во внимание роли, которые разные животные играют в сказках, пословицах, поговорках, и место их обитания (локус). Эти аспекты восприятия позволяют оценить скрытые аспекты образа политика.

Для работы с бессознательными элементами образа политика мы используем те же параметры оценки, что и для рациональных его составляющих, хотя и с определенными модификациями. Так, привлекательностьоценивалась на бессознательном уровне через:

• яркость визуального образа;

• приятные ассоциации с запахами;

• приятные ассоциации с животными.

Силаинтерпретировалась через:

• масштаб ассоциативного образа (ассоциация с животным);

• физическую силу (ассоциация с животным);

• социальный статус, роль (ассоциация с животным);

• интенсивность (ассоциации с запахом, цветом);

• мужественность/женственность (ассоциации с запахом).

Активностьрассматривалась в ее выражении через:

• оттенки (ассоциации с цветом);

• агрессивность (ассоциации с животными).

Соотношение рациональных и неосознаваемыхаспектов образа политика будет обсуждаться нами на конкретном материале, полученном в исследовании. В первую очередь нас будет интересовать степень совпадения или несовпадения этих элементов, их динамика, а также соотношение образа и политика в общественном мнении и его объективных личностных данных.

Вопросы для обсуждения

1. Какие основные подходы к анализу лидерства существуют в современной политической психологии?

2. Кого можно назвать лидером?

3. Какие мотивационные и когнитивные особенности отличают природу лидера?

4. Что такое имидж лидера?

5. Какие личностные и политические качества должен демонстрировать политик, чтобы избиратели восприняли его позитивно?

Литература

1. Абашкина Е.Б., Косолапова Ю.Н. О теориях лидерства в современной политической психологии США// США: Экономика, политика, идеология, 1995. № 1.

2. Блондель Ж. Политическое лидерство. Путь к всеобъемлющему анализу. — М., 1992.

3. Вебер М. Харизматическое господство // Социологические исследования, 1988. №3. С. 139—147.

4. Голдмен С. Как создается имидж в американской политике // США: экономика, политика, идеология, 1990. № 10.

5. Гринстайн Ф. Личность и политика // Социально-политические науки, 1991. №10. С. 67—74.

6. Егорова Е.В. Господин Президент. Психологический портрет хозяина Белого дома //Диалог, 1990. № 15. С. 87—97.

7. Егорова Е.В., Плешаков К.В. Концепция образа и стереотипа в международных отношениях // МЭиМО, 1988. № 12.

8. Егорова-Гантман Е.В. и др. Политиками не рождаются. Как стать и остаться эффективным политическим лидером. — М., 1993.

9. Климова С.Г., Якушева Т.В. Образы политиков в представлении россиян // Полис, 2000. № 6. С. 66—82.

10. Ковалевский П.И. Психиатрические этюды из истории //Диалог, 1991—1993.

11.Оценка личностных качеств российских политических лидеров: проблемы измерения и интерпретации // Полис, 2001. № 1. С. 94—117.

12. Чулков Г. Императоры. Психологические портреты. — М., 1991.

13.Нестерова С.В., Сибирко В.Г. Восприятие политических лидеров и отношение к демократии: некоторые особенности сознания россиян. // Полис, 1997. № 6. С. 73—79.

Особенности восприятия ведущих российских политиков

Анализ личностных детерминант поведения российских политических лидеров выполнен нами на основе исследования, проведенного по общей методике в пять этапов: в марте — апреле 1996 г. (накануне Президентских выборов), в конце сентября 1996 г. (после президентских выборов), в марте 1997 г., феврале 1998 и в январе 1999 гг. Исследование проводилось в Москве. Оно имело в основном качественный характер и не ставило задачи получить данные, репрезентативные для страны в целом. Было опрошено в каждом случае от 200 до 250 респондентов. В выборке представлены пропорционально три разные возрастные группы 18 — 30, 30 — 50, 50 — 75 лет. Примерно в равном количестве представлены мужчины и женщины, люди с высшим образованием и без него. Профессиональный состав также весьма разнообразен и включает студентов, домохозяек, пенсионеров, людей умственного и физического труда. Респонденты отбирались и по своим политическим предпочтениям: примерно треть — голосовала за Б. Ельцина и имела либеральную ориентацию, еще треть голосовала за коммунистов, остальные — аполитичные.

Процедура исследования

Процедура исследования включала проведение фокусированного интервью с предъявлением фотопортретов соответственно 12, 15 и 9 ведущих российских политиков в качестве стимульного материала. Обработка материалов велась как с помощью шкалирования оценок респондентами личностных качеств лидеров, так и с помощью политико-психологического анализа высказываний отдельных респондентов с последующим выделением рациональных и бессознательных уровней в их оценках властных фигур. Нами были построены три основные шкалы восприятия личностных качеств политиков: шкала привлекательности, шкала силы и шкала активности.

Для измерения личностных детерминант политического поведения лидеров нами были выбраны дистантные методы.Такой подход оправдан тем, что при сравнении данных данного исследования с результатами последних парламентских (1996 г.) и президентских (1997 г.) выборов нам удалось выделить те личностные характеристики, которые коррелировали с решением граждан голосовать за определенного кандидата.

Задача исследования

Задача исследования состояла в том, чтобы выяснить, какие личностные характеристики лидеров влияют на аттрактивнось политика — независимо от того, что респондент о нем знает и даже узнает ли его в лицо.

Приведем некоторые результатыодного из последних этапов исследования — в январе 1999 г.

Список политиков включал имена тех, кто претендует на высший пост государства, персон местного масштаба и нескольких политиков, практически неизвестных публике. Действующего президента оценивать не предлагали, речь шла лишь о «соискателях».

Прежде всего, мы попытались проследить, как менялись рациональные оценкитех или иных деятелей. Например, пока В. Черномырдин еще был премьером-министром, две трети тех, кто к нему был положительно настроен, хорошо отзывались и о нем в качестве правительственного чиновника. К январю 1999 г. число настроенных положительно упало до одной трети. В два раза меньшему числу людей стала нравиться внешность Виктора Степановича — его костюмы, седина, внушительный вид. Зато людей гораздо больше стали интересовать политические взгляды экс-премьера, о которых раньше они задумывались мало. При этом резко возросло и число тех, кто разделяет позицию B.C. Черномырдина, и число его идейных противников. Здесь сказались вполне закономерные перед выборами сезонные колебания настроений: чем ближе дата голосования, тем чаще от политиков требуют «объяснить, что они хотят делать со страной».

В марте 1998 г. лишь каждый десятый упрекал Ч.В.С. за «слабость». Через год «упрекающих» стало в четыре раза больше. Активность экс-премьера была замечена, но выросло и число недовольных этой активностью (то же, кстати, происходило и в сентябре 1996 г., когда B.C. Черномырдин заменял больного Б.Н. Ельцина и постоянно мелькал на телеэкранах).

Несколько неожиданными оказались результаты восприятия Геннадия Зюганова. Избиратели после кризиса стали гораздо больше ценить его личные качества (до того — они же были причиной нелюбви к нему 80% опрошенных, в начале 1999 г. — всего 35%). Вырос интерес к его политической программе, причем 33% сторонников как раз за нее Г. Зюганова и полюбили, а 85% его противников отталкивает именно зюгановский максимализм. Рост интереса к коммунисту номер один был налицо, но у него наметилась и серьезная проблема. Число тех, кому не нравилась внешность Г. Зюганова и его манера держаться, возросло с 35 до 60%. Его в меньшей степени стали считать «сильным», чаще называют «пассивным».

Постоянно эпатировавший публику Владимир Жириновский стал выглядеть в последние годы спокойнее и несколько респектабельнее. Его морально-психологические качества люди стали оценивать чуть сдержаннее. Личность В. Жириновского стала отталкивать меньше, чем раньше, но и привлекать — тоже меньше. Внешность — по крайней мере на словах — 55% опрошенных оценили со знаком минус против февральских 15% (хотя был случай, когда одна респондентка прижала фото В.В. к груди с возгласом «не отдам!»). А вот политические взгляды В. Жириновского чем дальше, тем меньше люди вообще берут в расчет. («Как я оценю то, чего нет?») При этом В. Жириновский — чемпион в номинации «активность», его бурная деятельность скорее нравится, чем оценивается отрицательно. Но «сильным» его в 1998 г. видели 40%, а в 1999 — лишь 25%.

Об Александре Лебеде до его трагической гибели говорили и писали довольно редко. В его роли губернатора в 1998 г. его воспринимали несколько иначе, чем раньше. Сограждане ценили его личные качества больше прежнего (число положительно оценивающих морально-психологические черты генерала увеличилось с 85 до 91%). Но если раньше А. Лебедь как человек скорее нравился, чем нет, то в 1998 г. ситуация стала обратной. А. Лебедя начали упрекать в недостаточной политической и экономической грамотности, в откровенной грубости, малой активности.

Григорий Явлинский — был хитом сезона 1999 г. Судя по результатам исследования, он преодолел ряд своих давних проблем и из политиков «средней весовой» категории перешел в «тяжеловесы». Его морально-психологические качества люди стали ценить гораздо выше по сравнению с началом прошлого года, а недостатки замечают значительно реже. Избиратели больше обращают внимание на внешность Григория Алексеевича. Теперь уже половине опрошенных нравится подстригшийся и явно окрепший после болезни Г. Явлинский. При этом новый интерес вызывает не только прическа, но и поведение политика. Резко возросло и внимание к политическим взглядам Г. Явлинского, респонденты отмечали его активность и последовательность.

Личность Ю.М. Лужкова в конце 1999 года нравилась людям больше, чем в начале, перевес положительных оценок над негативными стал вполне очевидным. Но вот что поразительно: при том, что Ю. Лужков постоянно открещивался от «чистой политики», именно его взгляды имеют для людей решающее значение. Опрос проводили еще до съезда «Отечества» 1999 г. И уже тогда выяснилось, что 95% опрошенных привлекают именно взгляды московского мэра, при этом 62% из них высказывают те или иные претензии к его программе. Судя по всему, Ю. Лужков с его «просвещенным патриотизмом» угадал нишу, которую ему не стоит делить ни с кем. В посткризисные времена вдвое больше опрошенных стали считать Ю. Лужкова-политика «активным», при этом трети избирателей активность московского мэра кажется избыточной.

Рациональные оценки — лишь надводная часть айсберга общественного мнения. Опрашиваемые научились отвечать социологам, «как положено», вынося во главу угла «компетентность и ум» политиков. Никто не скажет, что ему в глубине души симпатичны политики агрессивные, мужиковатые, а к «шибко умным», общительным и воспитанным душа не лежит. Люди даже не осознают этого, и все же в череде бессознательных пристрастий всегда лидируют именно «хищники», а не «травоядные». Правда, в последнее время опросы показывают, что грубая сила и танковый напор все меньше нравятся избирателям, в послекризисные времена они испытывают нужду не в медвежатниках, а скорее в хакерах, способных справиться со сложными экономическими и политическими задачами. Кризис 1998 г. все-таки не привел, как нас пугали, к окончательному расколу общества и войне «всех против всех». Поэтому к политикам, которые потенциально могут уничтожить последние островки устойчивости, в обществе отношение настороженное.

Судя по нашим данным, в последнее время все политики кажутся избирателям более «кусачими», показатель агрессивности вырос у Г. Явлинского, Г. Зюганова, В. Жириновского, у А. Лебедя — в наибольшей степени. А вот Ю. Лужкова накануне выборов 1999 г. считают не особенно агрессивным, внутренне добрым и мягким, а потому — не слишком «опасным зверем». Это определило итоги выборов не в меньшей степени, чем грубые PR -акции Доренко против него.

Бессознательные пристрастия иногда расходятся с тем, что произносит вслух голос разума. Когда люди оценивали энергию и силу политиков, вышло, что В. Жириновский и А. Лебедь стали сильнее, чем прежде, Г. Явлинский и Г. Зюганов так же укрепили свои позиции. Причем Г. Явлинского около трети видят в роли «охотника-одиночки», и лишь четверть доверяет играть роль «повелителя». В. Черномырдина стали реже аттестовывать как «крупного», зато существенно вырос масштаб Г. Зюганова. Г. Явлинского в ходе замера конца 1999 г. стали воспринимать как «более мужественного», чем раньше. У Ю. Лужкова последний показатель чуть снизился.

Как бы то ни было, из действующих политиков ни один на 100 процентов не соответствует «народным чаяниям».

В период конца 90-х гг., как никогда прежде, люди ждали появления новых имен и новых лиц на политической сцене. В нашем исследовании 1999 г., наряду с известными политиками, мы просили опрошенных оценить политиков, «не засвеченных» в средствах массовой информации. Был получен весьма неожиданный результат. Оказалось, что избиратели готовы довериться абсолютно незнакомым политикам при условии, что те производят впечатление волевых и порядочных людей. Появление В.В. Путина в конце 1999 г. было ответом на те же ожидания населения.

Выводы

1. Образы политиков имеют многомерную структуру, включающую как рациональные, так и бессознательные составляющие. Одни рациональные оценки того, что нравится и что не нравится в политике, не могут рассматриваться как адекватный и точный инструмент анализа и прогноза. Рациональные оценки политиков должны быть дополнены более глубоким слоем восприятия. Особый смысл это имеет в ситуации расхождения двух уровней. Так, наши респонденты признают за Е. Гайдаром ум и компетентность, но отказываются голосовать за него в силу того, что на бессознательном уровне они воспринимают его как слабого и пассивного политика. В то же время рациональные оценки Б. Ельцина, по преимуществу негативные (старый, пьющий, больной), не мешало им голосовать за него как за Президента. Объяснением может служить то, что на бессознательном уровне они видели в нем силу и активность.

2. Анализ двух рядов оценок личностных параметров лидеров показывает, что между ними, как правило, есть несовпадение. Этот факт требует дальнейшего анализа и теоретической интерпретации. Полученные данные позволяют поставить вопрос о том, в каких случаях и при каких условиях не совпадают рациональные и иррациональные компоненты образа политика? Как это сказывается на принятии политика гражданами? В какой мере это несовпадение определяется характеристикой кризисной ситуации, а в какой — неясностью имиджа самого политика? Мы можем высказать лишь некоторые предположения, требующие дальнейшей проверки.

3. Как показывает исследование, на протяжении последнего периода рациональные оценки привлекательности политиков стали преобладать над иррациональными. Это говорит о том, что не столько политики изменили характер своего поведения, сколько отношение российских граждан к власти сильно изменилось в течение 1999 года. Их выбор стал более зрелым и рациональным. Об этом свидетельствует прежде всего отказ в доверии радикалам. Можно говорить об этой тенденции применительно ко всем частям политического спектра. При этом расхождение между эмоциональными элементами политических установок и рациональным выбором, хотя и продолжало сохраняться, но стало намного меньше того, которое отличало поведение избирателей в 1993 и 1995 гг., когда им нравился один политик, доверяли они другому, а голосовали за третьего.

4. Сравнение между политиками, которое мы просили сделать наших респондентов, показывает, что они не только четко улавливают черты того или иного политика, но и тонко чувствуют его соответствие или несоответствие быстро меняющейся политической реальности. Как отметил один из респондентов, отвечая на вопрос: «Кто из политиков больше подходит для России?» -«Если все пойдет, как сейчас — то В. Черномырдин, если ситуация станет критической — то А. Лебедь». «Львы» и «лисы», как их называл В. Парето, с их наборами достоинств и недостатков, необходимых и достаточных личностных качеств, выдвигаются попеременно — в соответствии с изменениями политической ситуации. Кризис 1993 г. потребовал от российских лидеров «политических качеств». Некоторая стабилизация обстановки выдвинула политиков, демонстрирующих менеджерские достоинства, спокойствие и рассудительность. Однако неустойчивость ситуации сохраняет в российской политике разнообразные личностные типы. На всякий случай.

В главе 13 мы обсуждали актуальные политико-психологические проблемы лидерства в России. Нам представляется, что проиллюстрировать их можно было бы портретами современных российских политиков. Разнообразие личностных и политических особенностей наших политиков чрезвычайно велико. И хотя в последнее время многие наблюдатели жалуются на их непрофессионализм, блеклость и другие недостатки, с ними трудно согласиться. Российские лидеры — люди яркие, неординарные и весьма талантливые. Это становится особенно очевидно, если принять во внимание, что в своем деле они — первооткрыватели. Не взирая на различия в возрасте и опыте, образе предыдущей жизни, все они осваивают свои политические роли «с чистого листа» и в целом делают это весьма успешно.

Мы выбрали именно исполнителей разных политических ролей, чтобы доказать этот тезис. Материал об этих политиках собирался и анализировался в разные годы. Одних лидеров мы наблюдали на дистанции (как, например, бывшего премьера B.C. Черномырдина), с другими удалось познакомиться лично в ходе консультирования, свойства третьих исследовались путем анализа текстов интервью, взятых у них специально для исследования. Кроме председателя правительства, которого невозможно не узнать, мы оставим остальных политиков анонимными — по примеру Г. Лассвелла, — который опубликовал психологические портреты известных американских политиков 30-х годов, спрятав их за псевдонимами.

Проводилось исследование восприятия всех наших героев обычными гражданами. Здесь мы ограничимся набросками к их психологическим портретам, а точнее — профилями. Итак, перед вами представители разных лидерских «профессий»: премьер-министр (ныне уже бывший), два лидера политических партий (оба к тому же депутаты), депутат-женщина. Будем знакомы.

Премьер

Роль и ее исполнитель

Бывший председатель правительства (1992 — 1998 гг.) Виктор Степанович Черномырдин — редкий пример политического долгожителя. Американский Вице-президент Альберт Гор почтительно обращался к русскому премьеру: «Виктор Степанович». Российская политическая элита его давно называет сокращенно Ч.В.С., вольно или невольно подражая американцам, несколько фамильярно обращавшихся к своим президентам: FDR, LBJ, JFK.

Будучи по своему положению в российской структуре власти человеком № 2, устойчиво занимая в рейтингах политиков с 1993 г. второе место после Президента Б. Ельцина, этот человек до последнего времени не соответствовал привычному стереотипу публичного политика. Его намного реже и менее интересно, чем его заместителей, показывали по телевидению. Он не был любимцем публики и журналистов. Правда, похоже, чувство это было взаимным. Ч.В.С. также не в восторге от журналистов, скорее терпит их и не напрашивается на интервью. Известно, что с Ч.В.С. до сих пор не работал никто из имиджмейкеров, да и вообще он неохотно подпускает к себе на близкое расстояние людей, не входящих в его ближайшее окружение.

Добровольное или вынужденное политическое отшельничество Премьера завершилось с его отставкой в марте 1998 г. Начиная с зимы 1998 г. он резко активизировался в публичном пространстве российской и международной политики. Это дало повод экспертам, хотя и ненадолго видеть в нем одного из возможных преемников Б. Ельцина. Но первый российский Президент отличался изменчивым нравом. В. Черномырдину стоило немалых сил вернуться в политику уже в другой роли — роли лидера партии, затем посла в Украине. Но нас будет интересовать Ч.В.С. — Премьер и особенно два момента: его личностные особенности и то, как выглядит его имидж сквозь призму телевизионных трансляций.

Ч.В.С как личность, и особенно его отношения со средствами массовой информации выглядят интригующими. Представляет интерес вопрос о том, почему ньюсмейкеры так настороженно относились к Премьеру. Не менее важно понять и то, по каким причинам личного и политического характера сам он уходил в тень при малейшей возможности.

В истории взаимоотношений Ч.В.С. со СМИ были и взлеты, и падения. Тот образ Премьера, который сложился более, чем за пятилетний срок его работы в этой роли, конечно, менялся, оставаясь неизменным в главном — это был образ традиционного советского руководителя, — строгого, солидного, скучноватого, но опытного, ответственного и знающего реальную экономику страны. Таким его видели журналисты, так этот имидж закрепился и в массовом сознании. И, хотя, действительно, Премьер сформировался не как публичный политик, за годы своей работы в правительстве он проделал заметную эволюцию под влиянием новых условий, потребовавших от него таких качеств, которые не могли быть востребованы в советский период.

Главная отличительная черта его пребывания в кабинете — это перманентная нестабильность. За годы пребывания в должности не проходило и двух-трех месяцев, чтобы в СМИ не возникали слухи об его отставке. Реальность этих слухов не была преувеличенной. За годы пребывания на посту Премьера серьезная вероятность отставки возникала по меньшей мере 10 раз. Только поразительная пластичность и психическая устойчивость Ч.В.С. позволила ему не только выстоять, но и сохранить работоспособность. Следствием такого перманентного стресса стала устойчивая подозрительность Премьера к средствам массовой информации, тиражирующим слухи о его отставках.

В какой мере недоверие Премьера обосновано, а обида на журналистов имеет реальное основание? Чтобы ответить на этот вопрос, следует понять истоки недоверия и антипатии СМИ к Ч.В.С. Несомненно, их несколько. Играет роль и психологическая «несовместимость» между Ч.В.С., привыкшим к чинопочитанию и иерархичности, и журналистами — раскованными людьми, позволяющими себе острые вопросы. Для руководителя, чье становление связано с партийно-хозяйственной работой, такой стиль общения вынести трудно: он ломает его представление о своей роли, вызывает агрессивную реакцию.

По сути, Ч.В.С. был первым постсоветским премьером. Его предшественник Егор Гайдар был в течение полугода и.о. премьера, его назначение президентом Б. Ельциным не было поддержано Верховным Советом. Ч.В.С. находится на своем посту с 17 декабря 1992 г. до 22 марта 1998 г. Как справедливо считают многие, в России в столь неспокойное время каждый год следует считать за три. Так что Ч.В.С. вполне обоснованно считается рекордсменом-долгожителем на политической сцене России.

Уникальность этого феномена становится тем яснее, что с самого начала и по сей день распределение обязанностей между Президентом и Премьером таково, что Президент получает де-факто контроль над назначениями прежде всего силовых министров. Премьер же несет ответственность за действия правительства в целом. Нередки были случаи, когда не только министры, но и сам Председатель правительства узнавал о новых сотрудниках из газет. Только в связи с ухудшением здоровья Президент Б. Ельцин на время передал силовые министерства в непосредственное подчинение Премьеру.

Этот расклад полномочий оставлял Премьеру нередко не много места для маневра. Он был зависим от Президента, от президентского окружения и, о чем сейчас говорят уже вслух, — даже от отношения к нему семьи Президента. При этом Ч.В.С., будучи человеком, лояльным Б. Ельцину, никогда не был в числе его фаворитов как, скажем, его непосредственные подчиненные — А. Чубайс и Б. Немцов, затем М. Булгак, которые имели прямой доступ к Б. Ельцину, минуя Ч.В.С. Один из российских журналистов обозначил схему отношений Президента и Премьера как «охотник и его собака», подчеркнув при этом, что Премьер не выбирает свою роль.

Другим центром влияния, важным для Премьера, было Федеральное собрание. Именно оно, а точнее его нижняя палата, утверждает кандидатуру, предложенную Президентом. Здесь у Ч.В.С. тоже был непростой участок работы. Хотя он в принципе устраивал оппозицию, имеющую в тот момент большинство, но это был союз, основанный не на идеологии и общих целях, а, скорее, на психологическом родстве немолодых людей, получивших сходное политическое воспитание в советское время. Оппозиция время от времени ставила вопрос о выражении правительству недоверия. Был момент, когда депутаты от фракции коммунистов потребовали уголовного преследования Премьера и А. Чубайса за неисполнение бюджета.

Хотя у Ч.В.С. была собственная фракция НДР, но она не имела большинства и не могла блокироваться со своими ближайшими соседями — либералами из фракции «Яблоко» — наиболее последовательными противниками Ч.В.С. справа. Здесь, правда, тоже следует иметь в виду, что подлинные причины расхождения позиций скорее всего лежат не в принципах управления экономикой страны, которые Премьер гибко менял, а в личной несовместимости Г. Явлинского и Ч.В.С.

Роль Премьера требовала от ее исполнителя достаточно гибкой линии поведения и в отношении такого центра власти, как финансово-промышленные группы. Хотя у Ч B.C. был большой опыт работы с руководителями разного уровня и разных интересов, в этом деле у него были не только удачи. Известно его противостояние с А. Чубайсом, за которым стояли финансовые группы, противостоявшие Премьеру в ходе приватизации крупнейших государственных предприятий. Ч.В.С. в данном случае выступал не в роли Премьера, а в роли защитника интересов Газпрома, из недр которого он вышел и остался его наиболее высокопоставленным лоббистом. Его внутриполитическая и внешнеполитическая деятельность во многом служила интересам так называемых естественных монополий и, прежде всего, собственно Газпрома.

На протяжении всех лет пребывания у власти Ч.В.С. не без внутреннего усилия уходил от сложившегося в общественном мнении (не говоря уже о его собственном сознании) образа, связывающего его с Газпромом. Только в конце своего премьерства он стал выступать и восприниматься как руководитель общенационального масштаба, способный более широко смотреть на экономику и политику. Удалось ему, по-видимому, заручиться поддержкой и основных центров экономического влияния в стране.

Так выглядит роль Премьера. Каким же был Ч.В.С. как ее исполнитель? Отметим некоторые личностные особенности Ч.В.С., которые оказывали влияние на его исполнение этой роли. Для этого несколькими штрихами обрисуем его психологический профиль.

Психологический профиль

Хотя многим журналистам Ч.В.С. казался человеком простоватым и даже «мужиковатым», не склонным к рефлексии, психологический анализ показывает, что его личность характеризуется достаточной сложной структурой. Так, его представление о себе, его «Я-концепция»отличается сложностью, детализацией. Он явно не страдает комплексом неполноценности, имеет высокую и вполне адекватную самооценку. Ошибочно приписывать его высокую самооценку только номенклатурному прошлому и долгому опыту руководящей работы. С детства она формировалась на основе реальных достижений, рано сложившейся системы значимых ценностей, способности твердо стоять на ногах.

Ч.В.С. обладает незаурядной витальной силой, мощной энергетикой, сильными «эго» и «супер-эго». Сильное «эго» проявляется в демонстрации своего «я», отстаивании своих позиций, масштабности деятельности. Сильное «супер-эго» проявляется в значимых для него постулатах: «я должен», «мне Президент сказал: «надо», в готовности подчиниться авторитетам. На формирование особенностей «супер-эго», видимо, повлиял авторитетный отец, старшие родственники по мужской линии. Немалую роль должны были сыграть казачьи традиции тех мест, где вырос Ч.В.С., представления о социальной иерархии, непререкаемость авторитета старших. В функции «супер-эго» входит сдерживание человеческой натуры в рамках определенных традиций, предписаний, стереотипов. Примечательно, что в рамках иерархической системы Ч.В.С. демонстрирует необычайную гибкость и даже артистизм, который позволяет ему балансировать между противоречивыми требованиями разных групп интересов.

Важнейшим элементом структуры личности является система ее потребностей,среди которых выделяются потребность во власти и контроле, потребность в достижении и потребность в одобрении и поддержке. Доминирующей у Ч.В.С. является потребность в достижении. При этом для него достижения — это не маленькие победы сегодняшнего дня, а размеренное поступательное движение в сторону воплощения глобальных стратегических задач. Похоже, этот человек не возвращается в прошлое, чтобы перебирать оставшиеся в нем победы и поражения. И не потому, что не способен к рефлексии, а потому, что его по-настоящему интересует только сегодняшний день. Именно эта потребность определяет его стиль принятия решения.

Второй по значимости для личности Ч.В.С. является потребность в контроле над людьми, событиями, ситуацией в целом. Это выражается, прежде всего, в отношении с ближайшим окружением. Потребность во власти имеет у него инструментальный характер, что достаточно редко встречается в российской политической среде, где очень многие представители элиты стремятся к власти для залечивания своих психологических травм. Власть Премьеру нужна не для самоутверждения, а для решения проблем, встающим перед ним на его посту. Он реалист и прагматик. Потребность во власти выступает как средство удовлетворения двух основных потребностей. Интенсивность потребности во власти не всегда очевидна, так как она может блокироваться очень сильным контролем сознания. Как показывает анализ его выступлений на телевидении, потребность в доминировании не проявляется на поведенческом, сознательно контролируемом уровне, но временами выплескивается в неосознаваемых жестах.

Потребность в аффилиации — т. е. в поддержке, одобрении у Ч.В.С. не слишком значительна. Он достаточно сильная личность, чтобы не искать поддержки у окружающих. Он ждет от них не столько ободрения, сколько конструктивного сотрудничества. В своих выступлениях он одинаково часто упоминает и своих единомышленников и противников.

Понятно, что политик с такой структурой потребностей больше ориентируется на дело, чем на свой имидж. В зависимости от ситуации он может менять свое поведение и точку зрения, что со стороны может восприниматься как непоследовательность. Сильное стремление к достижениям сопряжено со способностью идти на риск. В деловых отношениях Ч.В.С. кооперативен, ориентирован на партнерские отношения. В то же время он предпочитает окружать себя экспертами и профессионалами, а не друзьями. В интересах дела легко идет на перестановку кадров. Профессиональная компетентность для него важнее личных отношений. Ч.В.С. стремится сохранить позицию, независимую от окружения.

Говорить о системе политических убежденийПремьера имеет смысл в рамках непродолжительного периода времени. Его опыт хозяйственного руководителя приучил его мыслить в масштабе пятилеток. Ч.В.С. проявляет необыкновенную для своего возраста гибкость, когда за пять с небольшим лет он из защитника советской социалистической экономики превратился в борца за «наше правое монетаристское дело». Это также является следствием прагматизма и способности к развитию. Для него идеи сами по себе не имеют большой ценности.

Стиль принятия решенийЧ.В.С. отличается жесткостью и одновременно осторожностью. Все эти годы он всячески подчеркивал, что он не политик, а хозяйственник. Ему чрезвычайно сложно принять себя в этом качестве. Но как только такое решение им было принято, он изменил свой стиль в соответствии с собственным представлением о политической игре.

Стиль межличностных отношенийЧ.В.С. характеризуется чрезвычайной избирательностью. В отношении близкого окружения он жесток, но открыт и готов прислушиваться. Известна привычка, унаследованная от советских и партийных руководителей, обращаться к собеседникам (нижестоящим) на «ты». С людьми малознакомыми Ч.В.С. держится, как правило, отчужденно. Они его не интересуют. Это нередко относится и к тем, перед кем он выступает. Стиль отношения с Президентом, напротив, был чрезвычайно лояльным, эмоционально теплым.

Однако наиболее яркой характеристикой стиля межличностных отношений Премьера является его речь. На эту тему можно писать тома специальных исследований. Особенность речи Ч.В.С. в том, что она соединяет в себе чрезвычайную невнятность, смысловую неопределенность и одновременно афористичность, яркие эмоциональные образы, которые рождаются у него спонтанно и запоминаются слушателям, превращаясь чуть ли не в пословицы. Очевидно, последнее случается с Ч.В.С. в наиболее острые моменты, когда, словно открываются некие шлюзы, сдерживающие его речь. Не исключено, что это происходит тогда, когда он «заводится» и на эмоциональном подъеме (часто этому помогает злость) преодолевает барьеры в межличностном общении.

Ввернемся к тому, как выглядит Премьер на телевизионном экране. Миллионы телезрителей, а нередко и политическая элита, получает представление о политике только через этот канал. При этом зрители улавливают не только то, что говорит Премьер, но и его невербальное поведение, отражающее то, что он хочет сказать, но выразить словами не может.

Нами были проанализированы видеоматериалы за несколько лет (1996 — 1998). Мы не ставили перед собой задачу провести контент-анализ всех видеовыступлений Ч.В.С. Большая часть сюжетов представляет собой официальную хронику, дающую чрезвычайно слабое представление о личности Премьера. Чаще всего это традиционная демонстрация открытия заседания правительства, где Ч.В.С. сидит во главе стола или подходит к нему, здороваясь с кем-нибудь из министров. Ряд экспертов полагает, что эту выигрышную для него ситуацию Премьер не использовал из-за нежелания дразнить Президента.

Другая часть видеосюжетов — это официальные встречи Премьера с отечественными коллегами. Наиболее важными из них являются показы посещения Ч.В.С. Президента Б. Ельцина. В силу отмеченных выше отношений субординации, которые он внутренне принимает, Ч.В.С. выглядит в этих сценах добрым служакой, иногда даже чрезмерно угодливым чиновником. На встречах с зарубежными государственными деятелями он предстает в достаточно формальной роли любезного хозяина. Редко с кем из этих людей Ч.В.С. связывают более тесные отношения, позволяющие продемонстрировать настоящую сердечность и человеческие качества. С малознакомыми людьми он вообще держит изрядную психологическую дистанцию. Исключением являются его встречи с политиками, которых он уже встречал и познакомился ближе, где он демонстрирует искреннее дружелюбие. В целом же этот вид сюжетов не несет большой смысловой нагрузки. Более того, как показали исследования массового сознания, эти материалы не прибавили публике понимания личности Ч.В.С.

Иным выглядит Премьер во время наиболее значимых для него публичных выступлений. Это, прежде всего, его выступления в Думе, где он неоднократно демонстрировал лучшие свои способности политика и дипломата. Хотя ряд зарубежных аналитиков* не видят в этих выступлениях ничего, кроме набора банальностей, да еще выраженных весьма невнятным языком, для своей аудитории (как в зале, так и на телевизионном экране) образ Ч.В.С. несет важный сигнал: перед ними крупный политик, возможно, один из наиболее крупных в стране, на тот момент хотя и весьма традиционный по стилю.

* Например, Марк Франчетти в газете The Times, 1998.

Однако это тоже не весь B.C. Черномырдин. Есть и другой его образ, который запомнился телезрителям в наиболее трудные моменты его политической карьеры. Вспомним его первое появление на заседании Верховного Совета в декабре 1992 г., когда решилась его судьба во время трудного голосования. Он был собран, ярок и убедителен настолько, что сумел изменить в свою пользу счет голосования во втором туре. В биографии Ч.В.С. останется эпизод, который изменил к лучшему отношение к нему телезрителей. На протяжении нескольких недель между компанией НТВ и Генеральным прокурором шла борьба за закрытие телешоу «Куклы». Телевидение обвиняли в том, что насмешки над первыми лицами государства дискредитируют власть. Ходили слухи, что это преследование было начато по указанию Ч.В.С. В ходе одного из интервью с ним телекомпания НТВ привела пародиста Премьера, и тот имитировал характерные движения Ч.В.С. в прямом эфире. Кукла вызвала такую естественную и добродушную реакцию Премьера, он так заразительно смеялся, что это лучше любой рекламы сработало в его пользу. После этого его перестали воспринимать как сухого и лишенного чувства юмора бюрократа.

Среди всех видеозаписей выступлений Премьера выделяется одна, сыгравшая особую роль не только в восприятии Ч.В.С., но и в истории России. Это прямая трансляция его переговоров с чеченскими лидерами во время захвата заложников в Буденновске. Премьер проявил необычайную выдержку, чувство собственного достоинства и добился освобождения заложников под свое честное слово. Такие проявления характера нельзя просто сымитировать. Это был момент, когда проявляется подлинная натура любого человека. Среди наиболее удачных выступлений Ч.В.С. есть немногие кадры, где он предстает перед зрителями в домашней обстановке, в кругу семьи, естественный и раскованный.

Правда, и здесь он дает немало оснований для подтверждения своего традиционного образа. Но все же эти кадры рисуют его в более благоприятном свете, чем интервью в официальной обстановке, где он проявляет чрезмерную осторожность, неумение прямо и коротко отвечать на вопросы, нежелание общаться с журналистами на равных, а порой и подозрительность. Одним из таких неудачных примеров было интервью Е. Киселеву, в котором Ч.В.С. пытался объясниться по поводу нашумевшей истории с убитыми им на охоте медвежатами. Он, кажется, так и не понял из-за чего поднялся такой шум, и почему после этой истории общественное мнение, особенно на Западе, было так взбудоражено.

Отношение журналистов, работающих в эфире с образом Ч.В.С., — это отдельная тема. Здесь есть и определенная предвзятость (например — только один из четырех важнейших российских телеканалов откликнулся на пятилетний юбилей пребывания Ч.В.С. в правительстве), и поверхностное, стереотипное к нему отношение, недостаточная профессиональная зоркость. Но как бы ни относились к Ч.В.С. на телевидении, очевидно, что он сам дает достаточно поводов для того, чтобы его имидж оставался размытым, не очень ясным. Следует внимательнее присмотреться к его личности, а, точнее, к тем ее аспектам, которые выявляются при выступлениях на телевидении.

На фоне монолитности общего психологического впечатления у Ч.В.С. проявляется некоторая тенденция к невротизации. Особенно заметно это в мелких движениях пальцев, манипулировании очками, в сбоях вегетатики, тяжелых вздохах.

В ряде случаев образу Ч.В.С. недостает внутренней согласованности. Нередко он эмоционально не вовлечен в разговор, личностно не включается. Ощущается некое внутреннее сопротивление, мешающее ему чувствовать себя психологически комфортно.

Интервью в домашней обстановке — было выигрышным для Ч.В.С. по жанру. Образ Премьера более интегрирован, он как бы больше является самим собой. Здесь больше оптимизма, уверенности в себе. Установка Ч.В.С.: «Я никому не старался понравиться. Я такой, каков я есть». Звучит это достаточно скромно, но политик не может себе позволить такой позиции. Один из недостатков образа Ч.В.С. — его оборонительная позиция, что вызывает и соответствующую реакцию зрителей.

Во время официальных встреч, Премьер выглядит как триумфатор: в ауре уверенности, стабильности, надежности, заражает оптимизмом. Он демонстрирует широкие жесты, охватывающие пространство, экспрессивен. Он хорошо входит в контакт с самыми разными людьми, что отражается в телесных проявлениях (Ч.В.С. трогает собеседника за рукав, обхватывает за плечо). Он весел и галантен с женщинами. Это — лидер, уверенный, что его любят. Психологический анализ позволяет предположить, что в таких сценах у Ч.В.С. сняты шлюзы запретов, и лавина освобожденной энергии окрыляет его.

Таким образом, во-первых, мы видим эволюцию его поведения. Если в первых публичных телевыступлениях и он сам, и другие воспринимают его скорее как хозяйственного руководителя, то в дальнейшем — налицо определенная работа над собой и постепенное принятие роли собственно политика. В исполнении этой роли у него есть определенные проблемы: декларируя ее принятие, он внутренне не совсем ее освоил и на бессознательном уровне ей сопротивляется. Так, не случайно он утверждает, что дома с женой не говорит о политике. Эмоционально он еще не вовлечен в эту роль. Само понимание роли политика явно нуждается во внутреннем принятии и расшифровке. Интересно, что в конце своей карьеры Премьера он явно отошел от этой линии поведения.

Другой линией эволюции образа Ч.В.С. является растущее умение публичных выступлений. Правда, в этой области у Ч.В.С. остается немало сложностей, связанных с установлением контакта с большой аудиторией, с журналистом и поведения перед камерой. Ему бывает трудно сразу включиться в разговор. Он долго «раскачивается», но когда «заводится», то чаще на злости, чем на положительных эмоциях.

Во-вторых, Ч.В.С., несомненно, обладает психологическими ресурсами для дальнейшей эволюции политического поведения. Психологические особенности Ч.В.С., структура его личности позволяют ему быть эффективным политиком. Не случайно, он оказался востребованным позже — в роли Спецпредставителя Президента, а затем посла в Украине. Артистичность, владение ситуацией, способность в игровой манере решать сложные проблемы взаимоотношений, кураж — очень ценные качества политического лидера, которыми Ч.В.С. сполна обладает. При определенной негибкости натуры Ч.В.С. в то же время способен учиться. На протяжении даже небольшого периода времени произошли положительные сдвиги в его публичном поведении.

В-третьих, как и всякий политик, Ч.В.С. сталкивается с определенными психологическими трудностями. Позитивному восприятию его образа мешает ряд проблем. Есть моменты сбоев в вегетатике. Не все в порядке и с жестами: например, поздравляя с Новым годом, он в то же время позой демонстрировал отстраненность. Излюбленный жест Ч.В.С. — указующий перст может быть воспринят как чрезвычайно обидный и восприниматься как агрессия, неуважение к собеседнику и высокомерие. Несмотря на бравурность некоторых выступлений, у Ч.В.С. проявляются элементы беспокойства. Следует отметить плохо скрытую обидчивость и болезненное восприятие критики. Но его внутренние личностные проблемы не имеют угрожающего характера. В целом в личностном плане он достаточно благополучен.

Партийные лидеры

В этом подразделе мы хотим познакомить вас сразу с двумя политиками. Они являются психологическими антиподами. Один из них известен своей невероятной экстравагантностью и раскованностью, несмотря на которые он устойчиво ведет свою партию от выборов к выборам и может считаться одним из ветеранов политической сцены 90-х. Другой политик — человек чрезвычайно интровертированный, подчеркнуто скромный, но имеющий также более чем десятилетний опыт политической деятельности и известный в Думе, в 1995 — 1999 гг. как один из наиболее успешных лоббистов. В 1999 г. он создал собственное движение, которое объединило по преимущественно людей из регионов.

Различны и источники нашего анализа. В первом случае — это интервью, данное политиком для нашего исследования несколько лет назад. Его текстуальный анализ позволяет выявить некоторые глубинные особенности его поведения. В другом случае источником информации были и глубинные интервью в ходе консультирования и исследования восприятия политика массовым сознанием.

Политик X

Политик X — известный думский деятель, 49 лет на момент интервьюирования. Послушаем, что он говорит о себе и о власти.

Я был шестым ребенком в семье. Отец… был простым юрисконсультом, работал в Управлении Туркестано-Сибирской железной дороги. Он умер в год моего рождения в результате автомобильной катастрофы. Я стал сиротой.

Два брата были офицерами, приезжали в отпуск, военная форма, разговоры об армии, и в этом плане они повлияли на меня. Я мечтал стать офицером. Ну а сестры, они все старше меня. Я был самым младшим, особо конфликтовать мне было сложно. Я помню, что в детский сад не хотел ходить, старшая сестра меня водила силой, и это мне не нравилось, я с ней по этому вопросу конфликтовал, в том плане, что я сопротивлялся.

Мама ничего о политике не говорила. Она говорила, что без партбилета ничего не получить. В этом плане сожалела, что была однопартийная система. Знакомые… все мучились. По радио слушали информацию, воспринимали.

В школе авторитет — преподаватель по истории. Мне этот предмет больше всего нравился. Спорил с учителями все время. За это мне снижали оценку за поведение. С ребятами тоже спорил (споры в основном политические). Уже тогда для меня социальное было важнее, чем личное. Я участвовал в политзанятиях. Сам проводил политзанятия. Это было интересно. Мои выступления нравились.

На первом этапе я верил тому, что говорят по радио, телевизору, но потом стали закрадываться сомнения. Я был комсоргом, и учительница двойки закрывала тройками, чтобы повысить успеваемость. Очковтирательство это называется. Вот это все видел я, моменты фальшивые… В детском саду — я из бедной семьи, а другие дети, из богатых, приносили воспитательнице духи, конфеты, и она относилась к ним лучше, а ко мне соответственно хуже…

K лoзyнгaм хорошо относился. Демонстрации любил. Все это красивое, оркестры, все веселые. Хорошо было. Голубей запускали.

В партию не вступил. Я критиковал и видел порочности системы, видел, что партия фальшивит, поэтому не хотелось участвовать в организации, которая обманывает. С годами это становилось все ощутимее.

Свобода определенная была. Мы из рогаток стреляли по окнам, по лампочкам, дымовые шашки пускали в троллейбус.

Как нужно воспитывать детей ?

Главное, чтобы это был ребенок, которого родители хотят.

Идеальный отец должен больше заниматься воспитанием, чем мать, особенно воспитанием мальчика. Патриотическое воспитание, трудовое, половое, выбор профессии — это все должен делать отец. Идеальная мать. Ну… она… Идеальный вариант, когда два ребенка в семье. Девочка больше с матерью, отец — с сыном, чтобы… обычно родители ругаются, они сами разрушают семью, ребенок растет, видит ругань, поэтому…

Моя мама старалась быть «идеальной». Она очень нас любила, все, что могла, отдала. Сын должен любить отца, звонить ему периодически и говорить: «Здравствуй, папа!» Заботиться об отце должен идеальный сын, но… Если идеальный отец, то у него идеальный сын, поэтому отец часто сам не дает того, что нужно ребенку. Воспитывать, учить жизни реальной, такой, какая она есть на самом деле. Если дурак, зачем ему учиться в вузе? Толку нет. Не надо делать ничего искусственно. Фальшь, фальшь… то есть ложная любовь, ложная профессия и потом ложным становится государство и ложная цивилизация.

Этот отрывок из интервью обнаруживает очень сложные и неоднозначные отношения респондента к власти. В первую очередь, очевидно, что для него как для личности и профессионального политика власть желанна, притягательна, ценна. Оброненные им детали составляют довольно явственный позитивный образ власти времен его детства и юности. Когда он вспоминает о чтении закрытого письма ЦК 1956 г., это означает, что члены его семьи должны были быть членами партии, которые к тому же плакали в день смерти Сталина.

Не следует особенно доверять словам X о том, что его мать сожалела об однопартийной системе, а знакомые все мучились: это сказано, чтобы произвести на интервьюера вполне определенное политическое впечатление. Зато вполне достоверны другие его воспоминания о том, что по радио слушали информацию и ее воспринимали, что сам он участвовал в политзанятиях, и ему это было приятно и интересно, что был он комсоргом, что лозунги и демонстрации он любил. Последнее высказывание окрашено очень личными и эмоциональными оттенками: с этими политическими символами нашей прежней жизни у X ассоциируется все яркое, красивое, праздничное, веселое («Хорошо было. Голубей запускали»).

Образ власти у Х психологически соотносится с силой. Об этом можно судить косвенным образом по репликам, относящимся к не политическим, а чисто семейным отношениям. О том, как выглядит власть, он получил первое представление, когда против его желания мальчика силой водили в детский сад. Позитивным образом государственная власть и сила ассоциировались с братьями-офицерами, причем они сами, их форма так заворожили мальчика, что он стал мечтать о военной карьере. Таким образом, здесь мы имеем довольно любопытный симбиоз положительных и негативных ассоциаций респондента с властью. С одной стороны позитивные характеристики связаны с ее восприятием как силы, причем военной (не случайными, видимо, были и его недавние мечты о том, чтобы помыть сапоги в южных морях). Примечательно, что свободу от власти он понимал либо по детски агрессивно (стрелял из рогаток по окнам, дымовые шашки пускал в троллейбус), либо пассивно, как сопротивление («конфликтовал в том плане, что сопротивлялся»).

Власть вызывает у него массу неудовольствий. Даже если вынести за скобки чисто конъюнктурные соображения о порочности прежней системы, остается одна весьма значимая (повторяющаяся в коротком интервью несколько раз) характеристика власти — она казалась фальшивой.Государство, партия, система, учительница — все фальшивили, обманывали, занимались очковтирательством. Это очень серьезный момент в отношении между респондентом и политикой. Что стоит за этим? X поразительным образом приоткрывает нам внутреннюю логику происхождения своих представлений о власти, претензии к которой имеют очень личный характер, говоря: «Фальшь, фальшь, то есть ложная любовь, ложная профессия, и потом ложным становится государство и ложной цивилизация». Проследим эту логику. Она коренится в истории становления его личности, в опыте отношений власти и подчинения, полученном в ходе первичной политической социализации.

Х родился в первую послевоенную весну. Это главное событие всего повествования о его жизни. В тексте интервью его «Я» выпирает из рассказа, временами оттесняя даже отлитый во многочисленных книгах и интервью почти канонический имидж политика. Эгоцентризм Х достигает большого накала. Например, говоря о своей семье, он сообщает, что был шестым ребенком, но рассказывая о смерти отца, объясняет, что именно он стал сиротой (про остальных братьев и сестер мы от него ничего не узнаем).

Исключительность нашего героя проявляется и позже, когда в шестилетнем возрасте он, узнав о смерти вождя всех народов, не плачет (а все кругом плачут). Он спорит и с учителями, и со сверстниками — в основном по политическим моментам. Вот здесь и возникает сомнение в достоверности такого объяснения: скорее всего и тогда, и сейчас этот человек просто реализует свое «эго» за счет других. Происходит это под влиянием травм его детского «Я», которые деформировали его Я-концепцию*. В данном случае можно говорить о травмах его «семейного» и «социального» «Я», которые побудили его искать компенсацию в политике и во власти.

* Winter et all. The Personalities of Bush and Gorbachev Measured at a Distance: Procedures, Portraites, and Policy// Political Psychology, 1991. Vol. 12. No 2. P. 215— 243. См. Хрестоматия по политической психологии: пер. с англ. / Под ред. Ше-стопал Е. — М.: ИНФРА-М, 2002.

Комплексы X, лежащие за гипертрофированным «Я», проявляются в первую очередь в его неудовлетворенности социальным статусом семьи. Когда он сообщает, что отец был простым юрисконсультом, когда рассказывает, что после смерти отца семья очень нуждалась (продажа коровы, ощущение бедности уже в детском саду), то становится ясным, что речь не идет о чисто материальных проблемах: наш герой страдает от социального унижения, избавиться от которого можно только поднявшись на самую высокую ступень социальной лестницы.

Другой серьезной травмой Я-концепции является травма его «семейного» «Я»*. Сложные отношения X к отцу, матери, братьям и сестрам были тем фундаментом, на котором позже выросли и его отношения с другими людьми, с властными структурами. Принято считать, что младшие дети в семье обычно получают больше ласки, чем старшие. X о себе так не думает. Из интервью можно сделать вывод, что перед нами человек, которому не додали заботы, ласки, который заслуживает намного большего: лучших родителей, лучшую судьбу. Обида сквозит и в ряде высказываний, причем довольно часто она не осознается их автором. Так, ему не нравится, что он был шестым ребенком в семье («идеальная семья — это отец, мать, и максимум двое детей, родители должны хотеть ребенка, идеальный отец должен больше, чем мать, заниматься воспитанием ребенка и т. д.»). Мы видим, что эти идеалы мало соответствуют обстоятельствам реальной жизни X. Он и дальше будет чувствовать, что недостаточно защищен, когда в детском саду его мать не может сделать подарок воспитательнице, а в школе ему снижают отметки за то, что он спорит с учителями. Жизнь его обманула, она не дала ему того, что он заслуживает. Может быть, отсюда идет эта логическая цепочка, с которой мы начали: ложная любовь, ложная профессия, ложное государство? Возможно, именно здесь лежат корни того, почему, отвечая на наши вопросы, X больше говорит не о реальных обстоятельствах своей жизни, а пространно описывает свои фантазии об идеальных близких? Во всяком случае именно травма его семейного «Я» очень существенна для понимания того образа власти, который фиксирует интервью. Власть имеет для X компенсаторный характер. Не случайно представление об идеальном отце включает требование, которое он переносит и на власть: отец должен заниматься воспитанием, делать то, что нужно ребенку (то есть X). За это идеальный сын скажет ему: «Здравствуй, папа».

* О психологических травмах этого политика писал и известный психоаналитик Белкин А. в своей книге «Вожди или призраки». — М.: Олимп, 2001.

Политик Y

Политик Y — лидер нового политического движения, созданного перед выборами 1999 г.

Депутат Y— был одним из самых эффективных депутатов, им инициировано более 40 законов, которые были приняты Думой. Проведя несколько успешных избирательных кампаний, в 1999 г. он принял решение создать собственный предвыборный блок и активно занялся осуществлением этой идеи. Y— человек необычайно скромный, трудоголик, забывающий о себе и целиком сосредоточенный на нуждах и страданиях своих избирателей. Его отличительной чертой является подчеркнуто «немосковский» вид, манера речи и одежды. При всей своей внешней простоватости он не забывает напомнить собеседнику, что он — доктор физико-математических наук. Он интересен в данном случае как пример противоречивости различных составляющих его политической роли. Описание этого случая основано на анализе тестов и видеозаписей с выступлениями Y и соответствующем описании исполняемой им роли.

Так, подавая себя как человека,Y неизменно делает акценты и обращает внимание на такие свои качества, как честность, открытость, прямолинейность, безыскусность.

Демонстрируя себя как политика,Y многократно, последовательно и настойчиво обращает внимание на принципиальность, бескомпромиссность, твердое отстаивание позиций и убеждений. Y усиливает этот образ, доводя его почти до гротескной роли героя-одиночки, единственного борца за правду, разоблачителя и гневного обвинителя своих противников, противостоящего практически всем политическим силам и направлениям.

Свою политическую функцию Y провозглашает как высокую миссию «служения народу».

Идеологическая платформадекларируется как позиция убежденного центриста, вплоть до «воинствующего центризма».

Как профессионал Y преподносит себя в качестве эксперта-экономиста с конкретной экономической программой, которую он излагает сложными специальными терминами с использованием схем и графиков.

Не трудно заметить, что первые три роли традиционно ассоциируются с левыми политическими позициями и находятся в противоречии с последними двумя. Утрированная позиция «воинствующего центризма» сама по себе уже является психологическим парадоксом.

В целом можно увидеть, что частично Y удается достичь цели, некоторые аспекты и черты воспринимаются в соответствии с его представлениями. В диалогах он проявляет быструю и адекватную интеллектуальную реакцию. Y мобилизован, логичен, четко излагает свои взгляды, уверен в себе, активен, прямолинеен. Периодически для подкрепления своих аргументов он использует яркие метафорические образы, придающие высказываниям недостающую выразительность.

Но успешной реализации его стратегии мешает и то, что говорит Y, и то, как он это делает.Так, несмотря на уверенность Y в себе, на декларируемый им отказ от каких-либо уловок для формирования своего имиджа, хорошо заметны сознательные усилия, направленные на создание и совершенствование своего образа и определенные успехи на этом поприще. Это означает понимание важности последовательной работы над собой.

Однако эмоциональная выхолощенность его поведения и завышенная самооценка создают определенные трудности. Прежде всего, это касается эмоциональной невыразительности и значительной противоречивости образа, создающих негативный эмоциональный фон вплоть до резко отрицательного эмоционального восприятия.

Среди различных форм поведения Y в первую очередь следует обратить внимание на невербальное поведение, окрашивающее образ отрицательными эмоциями.

Лицо.Как правило неживое, статичное, неподвижное, не изменяющееся (особенно верхняя часть), лицевые мышцы иногда создают впечатление окаменевшей маски. Лоб бывает сильно напряжен, горизонтальные складки выражают враждебность, негодование.

Глаза.Взгляд напряженный, холодный, тревожный, пристальный и одновременно отсутствующий и отстраненный.

Мимика недостаточно выразительная и экспрессивная. Немного выдвигающийся вперед подбородок демонстрирует защитно-агрессивную реакцию.

Улыбкапрактически отсутствует.

Поза также характеризуется статичностью, напряжением в плечах, иногда угрожающе нависающих вперед. В некоторых сюжетах заметна скованная, несвободная осанка, неуверенность и нерешительность, оправдательная позиция — сочетание покачиваний вперед-назад, сильно поднятых плеч, руки в карманах, что в совокупности с не очень опрятным внешним видом неизменно считывается как «образ неудачника».

Вербальные составляющие имиджа

Говоря о вербальных проявлениях,отметим — голос и интонацииY отличаются монотонностью, однообразием, отрывистостью, «скрипучестью». В целом речь отличается торопливостью и создает ощущение нерешительности и оправдывающейся тактики. Отсутствие выразительности в речи в сочетании с подачей большого количества «сухой» экономической информации (цифры, множество экономико-политических терминов) непременно влечет за собой отключение внимания слушающих.

Содержательная сторона выступлений дополнительно усиливает отрицательные эмоции зрителей. Называя себя безусловным оптимистом (и, видимо, таковым себя ощущая), Y практически никак не проявляет этого в поведении, отдавая предпочтение роли разоблачителя.

С этим же связан возможный эффект восприятия Y на неосознаваемом уровне как неудачника и неэффективного политика. Поскольку большая часть выступлений посвящена рассказу о том, как он голосовал против или выступал против чего-то, а в итоге было принято не его предложение (бюджет и др.), то косвенно создается ощущение отсутствия результатов.

Аргумент собственных реальных достижений (успешные проекты, проведенные через Думу законы) Y использует, как правило, только в качестве оправдания в ответ на критикусо стороны избирателей или в ответах на вопросы телезрителей. Между тем — это самый сильный аргумент именно при позитивной подаче себя в роли.

Общие характеристики роли

Для человека, сталкивающегося с Y впервые, его образ сначала воспринимается как пугающе враждебный, тревожный, безэмоциональный, холодный. Это обесценивает стремление Y к открытой и честной позиции. Создается впечатление, что формально, на словах Y обращается к избирателям, а на самом деле ведет полемику со своими врагами и противниками, агрессивно на них нападает.

Образ Y противоречив,что дополнительно дезориентирует зрителя и создает у него состояние дискомфорта. С одной стороны это образ враждебный и агрессивный, а с другой — неуверенный и защищающийся.

Сверхсерьезное отношение к себе, без тени самоиронии Y порождает несколько гротескный образ борца-одиночки,что создает обратный эффект — значительно менее серьезное его восприятие.

Психологический профиль депутата Y

Эмоциональная сфера.Хотелось бы прежде всего обратить внимание именно на эту сторону личности Y, поскольку именно здесь нам видятся те его особенности, которые в значительной степени влияют на его восприятие и самовосприятие. Общий эмоциональный настрой отличается значительной стабильностью, эмоциональные реакции очень сдержаны. Низкий порог чувствительности в отношении травмирующих ситуаций обеспечивает высокую стрессоустойчивость. В отношении восприятия других людей и окружающего мира подобная эмоциональная «глухота» оборачивается недостатком способности сочувствовать, сопереживать, неспособностью воспринимать «тонкие материи» в отношениях и, главное, — отсутствием стремления увидеть себя глазами окружающих.

Самооценкана осознаваемом уровне — стабильно очень высокая. Она обеспечивает уверенность в себе, в своих действиях, в своих убеждениях, в своем поведении. Можно даже сказать, что ценность своей личности для Y является определяющей и первичной по отношению к поступкам, убеждениям и т.п.

Истинные потребности и мотивыблокированы сознанием. На неосознаваемом уровне наблюдается преувеличенное чувство собственной ценности и уникальности, оно проявляется в сильнейшей потребности во внимании и удивлении со стороны окружающих, их одобрении и признании выдающихся успехов. Это означает, что базовой потребностью является поддержание чувства своей исключительной ценности. Это же подтверждается и ведущей мотивацией: искать и находить в окружающем мире, людях, своей деятельности подтверждение и подкрепление своей высокой самооценки и уходить от всего, что могло бы эту оценку опровергнуть или даже немного занизить. На сознательном уровне потребности выступают в виде мотивации достижения, самореализации в политической деятельности, в творчестве. Это проявляется в высокой работоспособности, решительности, оптимизме и уверенности в отношении своих перспектив.

Особенности поведения.Блокированная сознанием базовая потребность внешне проявляется, во-первых, в сильнейшем напряжении, выражающемся, прежде всего, в напряженном, пристальном, пронзительном взгляде, а также в позе и интонациях. Из опасения быть не в должной мере оцененным вытекают такие поведенческие особенности, как частично намеренное, частично неосознаваемое стремление к изоляции, обособлению своей фигуры, уходу от контактов, эмоциональной отстраненности и отчужденности (проявляющейся в однообразном поведении), агрессивности (защитного характера), а также чувствительности к похвале и невосприимчивости к критике. Итак мы наблюдаем предпочтение таких моделей поведения и коммуникации, которые позволяют не подвергать разрушению воздвигнутый себе пьедестал. Более того, в совокупности с неспособностью увидеть себя со стороны такие наклонности могут приводить к неожиданным и малопонятным для окружающих формам поведения, экстравагантным выходкам, неадекватному поведению «белой вороны».

Интеллектуальные способности Y находятся на достаточно высоком уровне. Y справляется с разнообразными задачами как конкретного, так и абстрактно-теоретического характера. Он быстро схватывает суть дела, в том числе сложные идеи, может увлечься задачей как таковой — пусть даже без возможности ее практического разрешения. Одновременно он может игнорировать многие важные обстоятельства, пренебрегать очевидными фактами, упускать из виду второстепенные детали, если они противоречат имеющимся в данный момент убеждениям и представлениям. Ему лучше удаются стратегические, а не тактические планы. Он тяготеет к схемам, к методологии, поэтому стиль мышления может показаться слишком абстрактным, оторванным от конкретной жизни и практики.

Подводя итог, можно сказать, что отмеченные особенности Y влияют на его восприятие двояким образом. С одной стороны они способствовали самозакреплению восприятия стиля поведения политика Y как активного, деятельного, имеющего свою собственную независимую позицию и отстаивающего ее. С другой стороны, Y не принимает себя полностью как личность, и воспринимается другими как малопонятный и малоприятный человек. Эмоциональная недостаточность в исполнении профессиональной роли является серьезным барьером ее исполнения.

Депутат

Чтобы проиллюстрировать восприятие депутатом своей роли, проанализируем конкретный пример, взятый из нашей консультативной практики. Мы выбрали достаточно неординарный случай — женщину-политика, ныне вновь избранную в Государственную Думу. Депутат Z принадлежит к либеральной части спектра. В Думе она пробыла более, чем один срок, была избрана два раза по партийному списку и один раз по одномандатному округу. Свой второй срок она не закончила, поскольку была приглашена на пост министра в одно из «технических» правительств конца 90-х. Внешне Z — весьма привлекательная и приятная в общении молодая женщина. О ней в Думе отзываются как об одном из наиболее квалифицированных и профессиональных депутатов. Она внесла существенный вклад в создание ряда законов. После ее ухода в правительство отношения с коллегами по фракции сильно испортились, хотя внешнему наблюдателю трудно сказать, было ли это результатом политической самостоятельности Z, принявшей решение против воли лидера фракции, либо результатом ее собственного просчета в отношениях с коллегами.

Социализация

Ранняя семейная социализация проходила достаточно благоприятно. Любящие родители баловали единственного ребенка. Отец до сих пор является образцом для подражания. Не случайна характеристика Z своих способностей в школе как мужских — не способна к чистописанию, пению, рисованию. От мамы — жизненная сила.

Семья дала Z психологическую устойчивость и эмоциональное благополучие. Одновременно, привыкнув быть центром семейной вселенной, она и в зрелые годы ожидает к себе повышенного внимания. Вообще в выступлениях депутата Z нередко проглядывает такая умненькая девочка, прилежная и ждущая похвалы. Отсутствие братьев и сестер, глубоких детских воспоминаний о дружбе со сверстниками (при положительном опыте общения с ними) не дали Z навыков общения на равных и сделали ее собственный стиль общения достаточно прохладным и отстраненным.

Детский сад, в который Z ходить не любила, не занимает в ее рассказе о себе много места. Но не исключено, что именно этот институт социализации дал ей не просто негативный опыт, но и породил психологические травмы.Так, она не могла вспомнить причину заикания, но его возникновение относится именно к детсадовскому периоду.

Школьный опыт социализации воспринимается Z позитивно. Ни ученики, ни учителя не вызывают негативных эмоций. Период раннего отрочества оставил интересную и личностно значимую память. В этот период к ней относились очень хорошо.

Годы учебы в институте и работы сформировали у Z определенный опыт, который накладывает как позитивный, так и негативный оттенок на ее личность и особенно на политический имидж. Она училась легко, как в школе, так и в институте. Ее высокая самооценка подкреплялась успехами. Эти успехи дали прекрасный старт для карьеры, но и сам институт, и лаборатория, где она работала, а затем руководила — чрезвычайно бедный жизненный опыт. Отсюда хорошее самочувствие только в знакомой интеллигентской среде и незнание, как себя вести в иных социальных группах. Опыт руководства 15 сотрудниками заставляет вспомнить такой же неудачный в политическом отношении опыт завлаба Е. Гайдара и других младореформаторов. Здесь есть две проблемы. Одна — это реальная проблема отсутствия разнообразного общения. Ее отчасти компенсирует работа в Думе. Другая — это неполное осознание того, как ее биография видится со стороны.

В биографии женщины-политика следует особенно внимательно проследить линию ее личной жизни. Она у Z — наиболее яркая часть биографии. Женщина, впервые вышедшая замуж в 36 лет, да еще за депутата — безусловно интересна. С одной стороны, Z, необыкновенно женственная и обаятельная, с другой, для публики она выглядит как образец настоящего «синиего чулка»: подбросила своего маленького ребенка родственнице и не умеет ценить свое женское начало, гордиться им и использовать женские стратегии поведения. Чрезмерная прямолинейность, акцент на профессиональную компетентность — это серьезная психологическая проблема в исполнении роли депутата.

Структура личности

Потребностно-мотивационная сфера.Доминирующей, бьющей через край потребностью личности Z является потребность в социально значимой деятельности,ориентированной на интеллектуальное самовыражение и управление социальной реальностью. По всей видимости, Z является типичным представителем весьма не часто встречаемого среди политиков типа самоактуализирующейся личности.В комплекс качеств, характерных для этого типа людей, входит потребность в самореализации, увлеченность делом, способность к переживанию проблем своей группы (страны в целом) как своих собственных, умение видеть действительность такой, какова она есть без искажений и др. Этим набором качеств Z обладает.

Богатый внутренний мир, интеллектуальная ориентированность, способность глобально мыслить и чувствовать, эмоциональный комфорт, чувство внутреннего удовлетворения делают натуру Z самодостаточной. В определенной степени мир воспринимается ею как источник непредсказуемости и возможных неприятностей. Этот мир надо контролировать. Потребность в контролевесьма значима для этой личности. При этом потребность во власти, разновидностью которого является потребность в контроле, выражена не явно и не имеет компенсаторного характера.

Потребность в достиженииочень высокая. И, что важно — имеет не компенсаторный, а спонтанный характер. С потребностью в аффилиации не все обстоит благополучно.Потребность эта проявлена ниже остальных в личности Z. Это сказывается в том, что люди значат для нее меньше, чем организация, дело. Будучи самодостаточной, она не нуждается в них так, как, возможно, они от нее ожидают.

Z опирается на адекватно высокую самооценку, признание своего профессионализма, социальной значимости. В то же время в ее натуре присутствует застенчивость, местами скованность. Несмотря на жесткость позиций, женский стереотип поведения преобладает, а это значит, что в сложных ситуациях она может испытывать потребность в поддержке, в сильном плече рядом.

Таким образом, ведущей является потребность в достижении. Следом за ней идет потребность в контроле. Наименее развита — потребность в аффилиации, при том, что Z может и хочет работать в команде.

Самооценкау Z высокая. Для нее характерна неудовлетворенность своим положением в социуме, стремление обрести большее признание. Признание себя «великой», ощущение своей необычности, непохожести на других отчасти соответствуют реальности. Но здесь просматривается и опасность неадекватной самооценки, неумение соразмерить самооценку с оценками окружающих, усиливаемые интровертированностью, ориентацией на себя, а не на других. Однако развитая интуиция может скомпенсировать этот недостаток.

Я-концепцияу Z сложная, нюансированная. Она склонна к рефлексии и самоанализу. Отдельные компоненты Я-концепции нуждаются в детализации и проработке.

Семейное Яу Z вполне благополучно. Она идентифицирует себя с отцом как в отношении лидерских качеств, так и по той роли, которую она как лидер хотела бы играть, — это роль реформатора, генератора идей, но никак не исполнителя.

Семейное «Я», связанное с замужеством и семейными отношениями с родственниками мужа, — другая, чрезвычайно благодарная линия анализа. Добрые отношения, взаимопомощь (а не только помощь с их стороны) с родней мужа поможет прорисовать патриархальные нравы в семье и компенсирует «феминистскую» часть образа.

Социальное Я.Z относит себя к интеллигенции. В некоторых высказываниях, а чаще в позе, взгляде и других невербальных проявлениях она дает понять свою элитарность. При этом, описывая свою работу в лаборатории, она говорит: «Мы были черной костью, рабочими лошадками» по сравнению с теми, кто работал на кафедрах.

Амбиции в политике у Z — очень большие. Считает, что сама судьба «стелит ей рельсы». Может практически все. Ее роль — реформатор страны. Роль в хорошей команде. Организатор. Наладит один участок, перейдет на следующий. Готова к роли вице-премьера сначала по экономике, потом по социальным вопросам и т.д. Умеет и любит строить системы.

Социальное «Я» не травмировано. Однако есть проблемы: неосознанный снобизм, уверенность в том, что именно она может и должна быть у власти. Такая позиция плохо сочетается с демонстрируемыми демократическими взглядами. Речь идет о том, что Z не дается манера держаться на равных. Сейчас она смотрит на людей то снизу вверх, то сверху вниз, будто растолковывая что-то непонятливым и даже туповатым ученикам.

Физическое «Я»Z определенно травмировано. Об этом свидетельствует и рисуночный тест. Буквальная трактовка уязвимых мест в физическом облике пробивает брешь в самооценке, которая в остальном чрезвычайно высокая. Многие шероховатости межличностных отношений могут быть результатом того, что Z просто плохо видит (плохое зрение), а не того, что она не смотрит на собеседника. Отсюда — впечатление закрытости, отстраненности и замкнутости, мешающие проявлениям спонтанности и раскованности.

Психологическое «Я»:Z— типичный интуитивный интроверт. Две наиболее выпуклые черты Z — интуиция и способность принимать решения. Вторая из них — как правило, мужская. Это — ее сильные стороны, опора ее личности. При этом если сенсорные способности у нее достаточно ярко выражены, то воспринимающие способности развиты слабо. Это требует компенсации и коррекции.

Z гордится своей независимостью. Чем бы она ни занималась, любит быть первооткрывателем. Благодаря интуиции, Z обладает потрясающим воображением, собственным видением ситуации и ее возможностей. Ее девиз: «Какова бы ни была ситуация — се можно, несомненно, улучшить». В сфере бизнеса такие люди созданы для реорганизации и перестройки. В политике — это реформаторы. Но этот тип не может заниматься все время одним и тем же. Достигнутый результат ему уже не интересен. Поэтому такой человек постоянно нуждается в новых задачах, все более сложных и трудных, чтобы было к чему стремиться.

Z смотрит в будущее, а не в прошлое. Она строит системы и действует на основе теоретических схем. Авторитет сам по себе не производит на нее никакого впечатления. Она крайне прагматична и рассматривает реальность как то, что она сможет переделать или игнорировать, то есть как свое орудие. Действительность у нее подчинена идеям. Она открыта новому. Имея склонность к логике, с готовностью следует тому, что кажется ей логичным, следя за последствиями материализации своих идей. Теории, которые не работают, быстро отвергаются. Она стремится к завершенности, учитывает отдаленные последствия, рассматривает трудности как призыв к проявлению творческой инициативы. Однако — может встать на весьма ограниченную точку зрения.

Межличностные отношения

Ввиду стремления требовать от других нести такой же груз, какой она несет сама, ее могут считать чрезмерно требовательной и придирчивой. Z ориентирована не на требования людей, а на требования организации.

Она не склонна к выражению чувств. Временами выглядит холодной, замкнутой и плохо реагирующей. Неохотно идет навстречу другим. На самом деле — это проявление потребности в автономии, личном пространстве. Безразличие или критику в свой адрес переносит невозмутимо, когда считает их справедливыми.

Добавим к этому психологическому портрету лишь несколько штрихов. Тесты показывают, что у Z отсутствует агрессивность при одновременной уверенности в себе, в своих действиях — черта очень привлекательная в политике.

Рисуночный тест раскрывает характеристики человека закрытого, интравертированного, замкнутого. Это создает сложности в публичном исполнении политических ролей.

Анализ личности Z показывает, что психологические аспекты роли депутата во многом определяют не только стиль ее исполнения, осознание отдельных аспектов роли, но и диктуют наполнение роли политическим содержанием. Восприятие этим политиком роли депутата, с одной стороны, способствует достижению ею высокой эффективности и результативности. Ее компетентность, воля, целеустремленность делают исполнение ею своей депутатской роли весьма эффективным и результативным. С другой стороны, эта роль ограничена рядом личностных особенностей, психологических травм, которые сужают репертуар деятельности и затрудняют восприятие Z ее избирателями.

Итак, наши герои не похожи друг на друга. Они исполняют разные политические роли. Их отличают несхожие политические взгляды. Различен у них и опыт политической социализации. Но каждый из них по-своему типичен. Каждый в отдельности и все вместе — они вписали странички в политическую летопись 90-х.

Вопросы для обсуждения

1. Какие психологические особенности отличают восприятие образов современных российских политиков?

2. Попробуйте сделать самостоятельный анализ образа одного из известных вам политиков.

3. Какие психологические методы для анализа имиджа политика можно использовать?

Литература

1. Оценка личностных качеств российских политических лидеров: проблемы измерения и интерпретации // Полис, 2001. № 1. С. 94 — 117.

2. Динамика популярности Б. Немцова // Еженедельный информационный бюллетень ФОМ-инфо, 1997. № 47 (191). 27 ноября.

3. Имидж Виктора Черномырдина // Обзор опроса ФОМ. 1988. 11— 12 июля.

4. Имидж власти и политиков // Диалог, 1992. № 15 — 18.

5. Ракитянский Н.М. Семнадцать мгновений демократии. Лидеры России глазами политического психолога. — М., Российское объединение избирателей, 2001.

Библиография

1. Абашкина Е.Б., Косолапова Ю.Н. О теориях лидерства в современной политической психологии США // США: Экономика, политика, идеология, 1995. № 1.

2. Автономова Н.С. Власть в психоанализе и психоанализ власти. В кн.: Очерки современной политической философии Запада. — М., 1989. С. 256—294.

3. Авторханов А. Технология власти. — М., 1992.

4. Авцинова Г. Политический радикализм как одна из российских традиций // Власть, 1996. № 3. С. 74—75.

5. Авцинова Г.А. Политическое лидерство // Государство и право, 1993. № 5.

6. Агеев B.C. Межгрупповое взаимодействие: социально-психологические проблемы. — М.: Изд-во МГУ, 1990.

7. Адорно Теодор. Исследование авторитарной личности. — М.: Академия исследований культуры, 2001.

8. Адорно Т. Типы и синдромы. Методологический подход. Главы из книги «Авторитарная личность» // Социологические исследования, 1993. № 2.

9. Азаров Н.И. Политическая психология личности и масс: Учебное пособие для студентов по дисциплине «Политология». — М.: МИИТ (Московский государственный университет путей сообщения), 1997.

10. Айзенберг Е. Политики и наркотики // Известия, 1995. 13 октября.

11. Алаев Л. Россия и опыт восточных демократий // Знамя, 1992. №2. С. 205—217.

12. Алексеева Т. А. Предмет политической философии // Политические исследования, 1992. № 4. С. 173—176.

13. Алмонд Г. Верба С. Гражданская культура и стабильность демократии // Политические исследования, 1992. № 4. С. 122—134.

14. Амелин В.Н., Дегтярев А.А. Опыт развития прикладной политологии в России // Полис, 1998. № 3. С. 157—179.

15. Амелин В.Н., Левчик Д.А., Устименко С.В. Воюют надписи. Имидж кандидата и способы его актуализации. — М., 1995

16. Андреев С.С. Политическое сознание и политическое поведение // Социально-политический журнал, 1992. № 8.

17. Андрианов М.С. Эмоциональная составляющая политической культуры (На примере анализа цветовосприятия школьниками образов политических деятелей) // Полис, 1997. № 2. С. 106—117.

18. Ануфриев Е.А. Политическая социализация личности как проблема современной политологии // Вестник МГУ. Серия 18. Социология и политология, 1997. №3. С. 34.

19. Арендт X. Массы и тоталитаризм // Вопросы социологии, 1992. Т. 1. Вып. 1.

20. Аристотель. Политика. — М.: Мысль, 1997.

21. Арон Р. Демократия и тоталитаризм. — М., 1993.

22. Асмолов А. А был ли сеанс черной магии? Размышления о психологической типологии политических партий // Российское обозрение. Бюллетень еженед. информации, 1993. № 52. С. 1—3.

23. Асмолов А.Г. Психология индивидуальности. — М.: МГУ, 1980.

24. Ахрименко А.С. Политическое прогнозирование на российском фоне // Вестник МГУ. Серия 12. Политические науки, 1999. № 1. С. 28—42.

25. Ашин Г.К. Критика современных буржуазных концепций лидерства. — М., 1978.

26. Б. Ельцин: предварительные итоги // Обзор опроса ФОМ, 1998. 13— 14 июня.

27. Базаров Т.Ю., Аксенова Е.А. Рекомендации по планированию избирательной кампании // Вестник Госслужбы, 1993. № 10. С. 20—33.

28. Баталов Э.Я. Политическая культура современного общества. — М., 1990.

29. Баталов Э.Я. Политическая культура: понятие и феномен // Политика: проблемы теории и практики. Вып. VII. Часть 2.

30. Баталов Э.Я. Типология политических отношений // Политические исследования, 1995. № 2.

31. Белановский С.А. Фокус-группы. — М., 1998

32. Белановский С.А. Глубокое интервью. — М.: Никколо-М, 2001.

33. Белановский С.А. Метод фокус-групп. — М.: Никколо-М, 2001.

34. Белкин А. И. Судьба и власть, или В ожидании Моисея. — М.: Гуманитарий, 1996.

35. Белкин А. Вожди или призраки. — М.: Олимп. 2001.

36. Белкин А.И. Судьба и власть, или В ожидании Моисея. — М.: Гуманитарий, 1996.

37. Бенуа Ж.-М., Леш Ж.-М. Политика на плакате. Предвыборные плакаты и политическая реклама 1965—1986. В кн.: Технология и организация выборных кампаний: зарубежный и отечественный опыт. — М., 1993.

38. Бехтерев В.М. Внушение и его роль в общественной жизни. — М.: Наука, 1999. С. 64.

39. Бехтерев И.М. Коллективная рефлексология. — СПб.: Алетея, 1999.

40. Бирюков Н.И. Возможно ли в современной России прогнозировать массовое электоральное поведение? / Проблемы консолидации российской политики (круглый стол) // Полис, 1997. № 1. С. 109—128.

41. Бирюков Н.И., Сергеев В.М. «Соборность» как парадигма политического сознания // Полис, 1997. № 3. С. 65—73.

42. Блондель Ж. Политическое лидерство. Путь к всеобъемлющему анализу. — М., 1992.

43. Бодио Т. О политической установке социалистической личности // Вестник ЛГУ. Вып. 2. Серия. «Философия». № 11. С. 102—106.

44. Болл Т. Власть // Политические исследования, 1993. № 5. С. 36—42.

45. Бородкин Ф.М., Коряк Н.М. Внимание: конфликт! 2-е изд. перераб. и доп. — Новосибирск: Наука, Сиб. отделение, 1989.

46. Брим Р. Российский избиратель: декабрь 1993— апрель 1995 г. Вторая коммунистическая революция? // Экономические и социальные перемены. Мониторинг общественного мнения. Информационный бюллетень ВЦИОМ, 1995. №4.

47. Брицкий Г.О. Восприятие процесса трансформации: предпочтения российских граждан в публичной сфере // Вестник МГУ. Серия 18. Социология и политология, 1998. № 3. С. 153—165.

48. Брушлицкий А.В. Психология субъекта в изменяющемся обществе // Психологический журнал, 1996. № 5.

49. Бурдье П. Социальное пространство и генезис классов // Вопросы социологии, 1992. Т. 1. Вып. 1. С. 17—33.

50. Бурдье П. Социология политики. — М., 1993.

51. Бурлацкий Ф.М., Галкин А.А. Современный Левиафан. — М., 1985.

52. Быстрое А. Роль идентификационных дихотомий «мы» и «они» в процессе политического самоопределения. В кн.: Тезисы докладов Российской научно-практической конференции «Политические процессы в России: история и современность». — СПб., 1993. 14—18 июня.

53. В. Жириновский — антигерой? // Еженедельный информационный бюллетень ФОМ-инфо, 1999. № 12 (257). 25 марта.

54. Вайнштейн Г.И. Массовое сознание и социальный протест в условиях современного капитализма. — М., 1990.

55. Валиева С.Ф. Роль семьи в процессе социализации ребенка // Вестник МГУ. Серия 18. Социология и политология, 1997. № 3. С. 121.

56. Василенко И. Идолы и идеалы российской политической культуры // Власть, 1999. № 1. С. 65—68.

57. Вебер М. О буржуазной демократии в России // Социологические исследования, 1992. № 36. С. 130—134.

58. Вебер М. Харизматическое господство // Социологические исследования, 1988. № 3. С. 139—147.

59. Ведущие политики России: динамика электоральных настроений (январь-июль 1999 г.) // Аналитическое сообщение ФОМ, 1999. 25 августа.

60. Власть и общество. Результаты опросов // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения, 1998. № 4 (36). С. 74—86.

61. Выборы: гарантия успеха //Диалог, 1991. № 1. С. 84—95.

62. Выдрин Д.И. Технология популизма // Диалог, 1990. № 3. С. 36—46.

63. Вятр Е. Социология политических отношений. — М., 1979.

64. Г. Зюганов в восприятии россиян // Еженедельный информационный бюллетень ФОМ-инфо, 1997. № 40 (184). 9 октября.

65. Гавра Д.П., Соколов Н.В. Исследование политических ориентации // Социс, 1999. № 1. С. 66—77.

66. Гаджиев К.С. Опыт введения в политологию: концетуальный и методологические аспекты // Политические исследования, 1992. № 1— 2.

67. Гаджиев К.С. Политическая наука. — М.: Международные отношения, 1994.

68. Гаджиев К.С. Политическое сознание или политическая культура? // Кентавр, 1991. № 12 С. 14—25.

69. Гаждиев К.С. Политическая культура: концептуальный аспект // Политические исследования, 1991. № 6. С. 69—83.

70. Гарифуллин P.P. Психология политики — психология блефа. Расчет коэффициента блефа при анализе выступлений и интервью в средствах массовой информации. — Казань, 1995.

71. Герасимов В.М. Общественное мнение в зеркале политической психологии. — М.: Луч, 1994.

72. Гилязитдинов Дж. М. Мотивы голосования на президентских выборах 1996 года, // Социс, 1997. № 8. С.

73. Гозман Л. Психологические аспекты торможения социальных изменений // Вопросы психологии, 1988. № 6. С. 5—14.

74. Гозман Л.Я. Психология в политике — от объяснения к воздействию // Вопросы психологии, 1992. № 1.

75. Гозман Л.Я., Шестопал Е.Б. Политическая психология. Ростов-на-Дону.: Феникс, 1996.

76. Гозман Л.Я., Эткинд A.M. Метафоры и реальность — психологический анализ советской истории // Вопросы философии, 1991. № 3.

77. Гозман Л.Я., Эткинд A.M. От культа власти к власти людей // Нева, 1989. № 7.

78. Голдмен С. Как создается имидж в американской политике // США: экономика, политика, идеология, 1990. № 10.

79. Голованов А., Шахунянц А. Политическая ситуация в России // Власть, 1999. № 3. С. 55—60.

80. Гордон Л.А. Общество «недовольных» (особенности массового сознания в переходный период) // Полис, 1998. № 3. С. 32—48.

81. Горяинов В.П. Динамика и прогнозирование рейтинга доверия к политическим лидерам России // Полис, 1997. № 4. С. 57—77.

82. Гоулд Ф. Стратегическое планирование избирательной кампании // Политические исследования, 1993. № 4. С. 134—145.

83. Гринстайн Ф. Личность и политика // Социально-политические науки, 1991. № 10. С. 67—74.

84. Громова Р. Анализ причин выбора респондентами политических партий // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения, 1996. №3. (23). С. 16—19.

85. Громова Р. К типологии политического сознания // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения, 1999. № 2 (40). С. 11—15.

86. Грунт З.А., Кертман ГЛ., Павлова Т.В., Патрушев С.В., Хлопин А.Д. Российская повседневность и политическая культура: проблемы обновления // Полис, 1996. № 4. С. 56—72.

87. Грушин Б.А. Массовое сознание. — М., 1987.

88. Грушин Б. А. Процессы массовизации в современном обществе // Рабочий класс и современный мир, 1988. № 6. С. 30—47.

89. Гудименко Д., Родионов А. Конфликт и консенсус в политической культуре ФРГ // МЭиМО, 1993. № 7.

90. Гуревич А.Я. Историческая наука и историческая антропология // Вопросы философии, 1988. № 1. С. 56—71.

91. Даль Р. Введение в теорию демократии. М., 1992.

92. Даль Р. Введение в экономическую демократию. М., 1991.

93. Даль Р. Современный политический анализ. В кн.: Актуальные проблемы современной зарубежной политической науки. Вып. 4. — М., 1991.

94. Дашичев В.И., Вахрамеев А.В. Социально-политический кризис в России: причины и последствия // Социально-гуманитарные знания, 1999. № 1. С. 15—33.

95. Демидов А.И. Ценностные измерения власти // Полис, 1996. № 3. С. 121— 128.

96. Депутаты и сотрудники: межличностные отношения в коллективе. В кн.: Депутаты и аппарат Верховного Совета Российской Федерации: состояние и резервы деятельности. — М., 1992.

97. Дженда К., Берри Дж., Голдмэн Дж. Проблемы демократии. Форма правления в Америке. В кн.: Технология и организация избирательных кампаний. Зарубежный и отечественный опыт. — М., 1993. С. 26—36.

98. Дзялошинский И.М. Как создаются «герои» и «дьяволы» // Советник, 1997. Январь.

99. Дилигенский Г.Г. За что голосовала Россия // Власть, 1996. № 2. С. 32— 37.

100. Дилигенский Г.Г. В поисках смысла и цели. — М., 1986.

101. Дилигенский Г.Г. Индивидуализм старый и новый (Личность в постсоветском социуме) // Полис, 1999. № 3. С. 5—15.

102. Дилигенский Г.Г. Массовое политическое сознание в условиях современного капитализма // Вопросы философии, 1971. № 9. С. 15—26.

103. Дилигенский Г.Г. Перестройка и духовно-психологические процессы в обществе // Вопросы философии, 1987. № 9. С. 3—19.

104. Дилигенский Г.Г. Российский политический спектр // МЭиМО, 1992. № 4.

105. Дилигенский Г.Г. Социально-политическая психология. — М.: Наука, 1994.

106. Динамика популярности Б. Немцова // Еженедельный информационный бюллетень ФОМ-инфо, 1997. №47 (191). 27 ноября.

107. Дмитриев А.В. Политическая социология США. — Л., 1971.

108. Доверие к политическим и социальным институтам // Обзор опроса ФОМ, 1999. 13—14 февраля.

109. Доверяют ли россияне правительству и его главе // Еженедельный информационный бюллетень ФОМ-инфо, 1999. №8 (253). 25 февраля.

ПО. Дойч К. Основные изменения в политологии (1952—1977 гг.). В кн.: Политические отношения: прогнозирование и планирование. — М., 1979.

111. Дорожкина Т.Н. Речевой имидж политического лидера // Социс, 1997. № 8.

112. Доронина Н.И. Международный конфликт. — М., 1981.

113. Доценко Е.Л. Психология манипуляции. — М., 1997.

114. Драгунский Д.В. Длинные волны истории и динамика политической власти // Политические исследования, 1992. № 1—2. С. 17—22.

115. Дружинин В.В., Конторов Д.С., Конторов М.Д. Введение в теорию конфликта. — М., 1989.

116. Дубин Б.В., Зоркая Н.А. Молодежь в ситуации социального перелома // Экономические и социальные перемены. Мониторинг общественного мнения. ВЦИОМ, 1994. № 2. С. 18.

117. Дубов И.Г., Пантелеев С.Р. Восприятие личности политического деятеля // Психологический журнал, 1992. № 6. Т. 13.

118. Дурнов А. «Типичный регион»: динамика электорального поведения // Власть, 1999. № 1. С. 43 — 47.

119. Егоров С.А. Политическая система, политическое развитие, право. — М.: Юридическая литература, 1983.

120. Егорова Е.В. Господин Президент. Психологический портрет хозяина Белого дома // Диалог, 1990. № 15. С. 87—97.

121. Егорова Е.В. США в международных кризисах: политико-психологические аспекты. — М., 1988.

122. Егорова Е.В., Плешаков К.В. Концепция образа и стереотипа в международных отношениях // МЭиМО, 1988. № 12.

123. Егорова-Гантман Е., Косолапова Ю., Минтусов И. Восприятие власти. Поиск явных образов // Власть, 1994. № 1.

124. Егорова-Гантман Е.В. и др. Политиками не рождаются. Как стать и остаться эффективным политическим лидером. — М., 1993.

125. Жданов Н., Шестопал Е. Конфликт, который касается всех // Диалог, 1990. № 17.

126. Жмыриков А.Н. Психология политического лидерства в современной России. — Н. Новгород, 1996.

127. Замошкин Ю.А. Личность в современной Америке. — М., 1980.

128. Захаров А.В. Народные образы власти // Полис, 1998. № 1. С. 23—35.

129. Захарова Т.И. Политическая культура и навыки избирателей. По итогам выборных кампаний 1989—1992 гг. В кн.: Технология и организация избирательных кампаний, зарубежный и отечественный опыт. — М., 1993. С. 87—94.

130. Здравомыслова О., Арутюнян М., Ожвэн-Курильски Ш. Образы права в России и Франции. — М.: Аспект Пресс, 1996.

131. Зоркая Н. Политическое участие и доверие населения к политическим институтам и лидерам // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения, 1999. № 1 (39). С. 24—28.

132. Зуб А. Биологический подход к проблеме политической власти. В кн.: Власть в социалистическом обществе: теория, история, и перспективы. — М., 1989. С. 22—26.

133. Иванов В. Политическая психология. — М.: Филос. об-во СССР, 1990.

134. Иванов В.Н. «Реформы и будущее России» // Социс, 1996. № 3. С. 21— 26.

135. Идеальный президент—кто он? // Еженедельный информационный бюллетень ФОМ-инфо, 1997