Как подражать человеку, которым вы восхищаетесь

11 признаков того, что вам тайно завидуют –

ОБЫЧНЫЙ ПЕРЕВОД ТЕРМИНА

Вот первый порог, о который спотыкаются и часто тут же и
падают исследователи. Разумеется, буквально перевести этот
термин очень легко. Это – общеизвестное
аристотелевское подражание. Но вот в том-то и
заключается вся проблема: что же такое подражание, по
Аристотелю?

Существующие переводы поражают в этом отношении
бесцветностью и безвкусием. Наш русский переводчик
Аппельрот1
без тени какого бы то ни было сомнения механически ставит
везде – «подражание», как и во французском переводе
Hatzfeld-Dufour2.

Кое-кто скромно осмеливается выйти из пут традиции, но идет
не очень далеко: «nachahmende Darstellung» (Susemihl,
Gomperz)3
«подражательное воссоздание»
(Захаров)4
«dichterische Umbildung des gegeben
Stoffes»295*
(Vahlen)

ОБЫЧНОЕ ЗНАЧЕНИЕ

Прежде всего, необходимо отметить, что и в греческом
языке вообще и у самого
Аристотеля6
термин этот, действительно, употребляется, между прочим, и
в обыденном и расплывчато-неопределенном смысле. Ясно,
однако, что на таком понимании остановиться никак нельзя.

Ведь очень много слов, которые в обыденном разговоре имеют
одно значение («душа», «сознание», «представление»,
«образ», «опыт» и т.д. и т.д.), а в философии –
совершенно иное. Так и здесь мы должны доискаться
подлинного философского понимания этого термина у
Аристотеля.

ПРЕДМЕТ ПОДРАЖАНИЯ

Когда мы говорим в своих обывательских разговорах о
«подражании», то самый процесс подражания обычно мыслится
настолько простым и несущественным, что все внимание
сосредоточивается на предмете подражания.
Чему же, собственно говоря, зададим себе вопрос,
искусство, по Аристотелю, подражает?

Естественней всего
ответить, что это есть подражание просто окружающему нас
«реальному» миру. Так и отвечали не раз, привлекая
Аристотеля для подтверждения «реализма», «натурализма» и
подобных направлений в искусстве. Но допустимо ли это с
точки зрения Аристотеля?

Кто хоть немного вчитывался в
Аристотеля, а не вчитывал себя в него, должен сказать, что
для Аристотеля это недопустимо. Возьмем хотя бы все ту же
«Поэтику». В IX главе мы читаем: «Задача поэта говорить не
о действительно случившемся, но о том, что могло бы
случиться, следовательно, о возможном по вероятности
или по необходимости.

Именно, историк и поэт отличаются
[друг от друга] не тем, что один пользуется размерами, а
другой нет: можно было бы переложить в стихи сочинения
Геродота, и тем не менее они были бы историей как с метром,
так и без метра; но они различаются тем, что первый
говорит о действительно случившемся, а второй – о том,
что могло бы случиться.

Поэтому поэзия и
философичнее и серьезнее истории: поэзия говорит более об
общем, история – об единичном». В XVII главе
Аристотель предписывает поэту «во время творчества ясно
представлять себе общую сущность
изображаемого»7.
Больше того.

Никакое искусство никогда не имеет, по
Аристотелю, своим предметом что-нибудь единичное.
«Искусство возникает всякий раз, как получается из многих
осмысленных данностей опыта единое общее
допущение8
относительно подобных
вещей»9,
причем определение в данном случае происходит в
соответствии с
эйдосом10,
так что «опыт есть знание единичных вещей, искусство
же – общих, а поступки и текучие вещи
(γενέσεις) все суть
единичное»11.

«Никакое искусство не рассматривает
единичного»12.
«Тот, кто хочет стать искусным художником или теоретиком,
должен, как известно, направиться к общему и познать его,
насколько возможно, потому что, как уже сказано, узрения
(έπιστήμαι)
имеют дело с
общим»13.

«Годные люди отличаются от каждого индивида, взятого из
массы, тем же, чем, как говорят, красивые отличаются от
некрасивых или чем картины, написанные художником, разнятся
от картин природы; в первом случае объединено то, что во
втором оказывается рассеянным по различным местам; и
когда объединенное воедино будет разделено на его составные
части, то, может оказаться, у одного человека глаз, у
другого какая-либо иная часть тела будет выглядеть
прекраснее глаза и т.п., написанного на
картине»14.

Искусство даже «не заботится о
случайном»15.
Все это указывает на то, что подражание, по Аристотелю, ни
в каком случае не может быть подражанием отдельным фактам и
событиям окружающей жизни. Но стоит принять во внимание,
что искусство есть какое-то отношение к общему,
подражание общему, как весь вопрос сразу
запутывается, так как оказывается неясной антитеза
единичного и общего у Аристотеля, который утверждает
одновременно единичность реально существующего и общность
реально мыслимого.

Как это совместить и как понять? Стало
быть, перенося в понятии подражания центр тяжести на
предмет подражания, мы или противоестественно,
вопреки Аристотелю, утверждаем познаваемость рассеянного и
частного, или теряем возможность ясно локализовать
единичные вещи в системе, признающей только мыслимые
общности.

Ясно и то, что судьба понятия подражания и,
значит, судьба понятия трагического мифа, судьба всей
Аристотелевой «Поэтики», а я сказал бы также, и судьба всей
«первой философии» Аристотеля зависит от того или иного
решения этого центрального вопроса всей «первой философии».

«ПОДРАЖАНИЕ» У ПЛАТОНА

Чтобы приблизиться к решению этого вопроса в той его
части, которая интересна для проблемы подражания, обратим
внимание на тот факт, что понятие «подражания», если
не термин этот, идет из самой глубины греческого
духа. Вален
пишет16,
что это понятие возникает из общего эллинского сознания,
для которого «всякий род художнического выявления имеет
значение приведения внутренно узренного к изображению во
внешнем отображении».

Разумеется, искусство для Платона есть, прежде всего,
творчество. «Ты знаешь, что творчество есть понятие
широкое. Действительно, всякий переход одного предмета из
небытия в бытие основывается на известном творчестве, так
что деятельность в области всех искусств есть своего рода
поэзия, [т.е. творчество], а все мастера в них –
поэты, [творцы]
«18.

Однако это творчество связано тем первообразом,
который оно воспроизводит. Самый термин «подражание» у
Платона довольно колеблется. В Phaedr. 248e говорится о
поэте как представителе тех, кто вращается в сфере
подражания. Значит, мимезис здесь – та общая сфера,
куда относится поэзия.

То же самое в R.Р. II 373b, где
город наполняется «охотниками и мимиками, из которых
одни подражают краскам и фигурам, другие – музыке,
также поэтами и их помощниками, рапсодистами, актерами,
танцовщиками, предпринимателями, мастеровыми для всякого
рода обстановки, особенно для женских украшений».

Финслер
говорит19,
что из указания на помощников поэта можно заключить о том,
что по крайней мере эпос, драма и дифирамб причисляются у
Платона к «подражательным» искусствам, равно как и
музыка20.

– Совсем другое понимание мимезиса находим мы в R.Р.,
начиная с III 392d. Здесь Платон различает три формы
изложения
(διηγήσεως):
или поэт рассказывает что-нибудь от себя, или заставляет
говорить других лиц, или применяет в одной и той же пьесе
оба способа.

Если первый способ есть «простой рассказ», то
второй – «подражание». Так, «Илиада» начинается
рассказом поэта о мольбе Хриса к Аполлону отпустить его
дочь, а потом приводятся и слова самого Хриса. В первом
случае это – рассказ, во втором – подражание.

Разумеется, здесь другое понимание подражания. Если вначале
в подражательные искусства были зачислены эпос, лирика,
драма и почти все виды искусства вообще, то тут чистым
подражанием является только драма, т.е. трагедия и комедия,
что и подчеркивается самим
Платоном21.

Впрочем, этот вопрос нельзя излагать так грубо, как это
обычно делается, когда говорят, что Платон подражание
исключает из быта своего государства, а неподражательные
искусства оставляет. На самом деле подражание и на этих
страницах продолжает оставаться у него основой творчества и
искусства.

Исходным пунктом для понимания Платонова учения
о подражании должно быть следующее рассуждение: «Мне
кажется… что человек мерный, приступая в своей повести к
изложению речей или действий мужа доброго, захочет
изобразить его таким, каков он сам, и не будет стыдиться
этого подражания – ни тогда, когда доброму,
действующему осмотрительно и благоразумно, подражает во
многом, ни тогда, когда его подражание доброму, страдающему
либо от болезней, либо от любви, либо от пьянства, либо от
какого-нибудь другого несчастья, бывает невелико и
ограничивается немногим.

Но если бы он встретился с
человеком недостойным себя, то не шутя, конечно, не
согласился бы уподобиться худшему, – разве на минуту,
когда бы этот худший сделал что хорошее: ему было бы
стыдно, что он должен отпечатлеть в себе и выставить типы
негодяев, которых мысленно презирает; а когда бы это и
случилось, то разве для
шутки»22.

Таким образом, Платон и не думает отвергать подражание
вообще. Он отвергает подражание тому, что неустойчиво,
временно, что худо и постыдно. Когда поэт говорит о важном
и высоком, которое им одобряется, он тем самым говорит от
себя, и подражает он и в этом случае одному определенному
– истине и
благу23.

Когда же взор его уклоняется от этого блага, он начинает
подражать уже многому, всем бесчисленным проявлениям
быстротекущей
жизни24.
И вот такого-то поэта Платон и исключает из своего
города25.
Человеческая природа не может сразу подражать многому,
оставаясь на своей
высоте26.

А подражать всегда единому – значит подражать всегда
одинаково, неизменным образом, одной и тою же гармонией,
одним и тем же
ритмом27.
– Собственно говоря, не иначе обстоит дело и в X книге
«Государства», где вопрос о подражании поднимается
специально.

Тут только ярче рисуется его положение в сфере
разумности вообще. Существуют: 1) вечные эйдосы, 2) их
воплощения и подобия – реальные, чувственные вещи и 3)
воспроизведения этих воплощений – подражания,
являющиеся, стало быть, уже третьей степенью истины в
нисходящем
порядке28.

Платон и тут не спорит, что в основе искусства лежит
подражание. Он только исключает искусство вообще, кроме
религиозных гимнов и героических хвалебных песен, хотя и
согласен, что поэзия сама по себе полна
очарования29.
Поэзия отвергается за то, что: 1) она не научает, как
творить самые вещи, подменяя творчество изображением
их30;
2) что она культивирует мнение, а не
знание31;
3) что она – забава, а не серьезное
дело32
и 4) что она развивает дурные наклонности в
душе33.

По мнению
Финслера34,
подражательность поэзии здесь не только не оспаривается, но
именно поэтому искусство и отвергается почти в полном
объеме. Таким образом, разница двух пониманий подражания в
«Государстве» касается скорее мотивировки для признания или
критики характера подражания, чем самого его
существа35.

В «Софисте» читаем о «творческом искусстве»: «Все, чего
прежде не было и что потом приводит кто-нибудь к бытию,
таково, что приводящее, говорим, производит, и приводимое к
бытию
производится»36.
В сфере этого «творческого искусства» подражательное,
отделяясь от самолично-выявляющегося
(αύτοποιητική),
само делится на уподобительное
(είκαστική),
воспроизводящее взаимоотношения, характерные для предмета,
и образно-представляющее
(φανταστική),
которое дает не подлинную
μίμημα, но – лишь мнимую
– φάντασμα.

И
то и другое называется также образотворным искусством
(είδωλοποιητική).
Подражание в собственном смысле есть именно также
образотворное искусство, которое пользуется
мнимыми
подобиями37.
Финслер38
справедливо указывает, что то, что в X книге «Государства»
называлось подражательным искусством, теперь называется
«образно-представляющим», хотя и в «Государстве» термин
φάντασμα не
отсутствует39;
«уподобительному» же искусству «Софиста» соответствует то,
которое во II и III книгах «Государства» полагается как
идеальное искусство.

Наконец, стоит отметить кое-что из «Законов». Тут мы
читаем: «Всякое мусическое искусство мы признаем искусством
как уподобительным, так и
подражательным»40.
Уже один этот текст решительно говорит об универсальности
подражания для Платона в период «Законов», причем ясно
также, что дистинкции «Софиста» уже не играют здесь
заметной роли.

ПЛАТОН И АРИСТОТЕЛЬ

Приведенных текстов достаточно для того, чтобы
согласиться с тем, что Платону было весьма близко понятие
подражания.
Вспомним41:
чувственный мир есть подражание вечного
первообраза42;
язык есть подражание в словах тому, что он хочет
обозначить43;
лживая речь есть отражение лжи, находящейся в
душе44;
наличные формы государственного устройства суть подражание
идеальных45.

Неудивительно, что искусство, по Платону, тоже есть
подражание своему предмету, какой бы неустойчивостью ни
отличалась эта терминология у Платона. Аристотель в этом
несомненно продолжает платоновскую традицию, устраняя те
терминологические колебания, которые были у самого Платона,
и внося свои, чисто аристотелевские поправки.

По
наблюдениям
Финслера46,
Аристотель и вообще сделал некоторые понятия поэтики более
определенными и ясными. Так, вместо платоновского смешения
в одном термине μουσική
более широкого (поэзия и музыка вместе) и более узкого
смысла (специально музыка)

Аристотель, как показывает
Индекс Боница, четко разграничивает эти два смысла. То же и
– относительно понятия подражания. Разумеется,
поскольку предмет подражания в системах Платона и
Аристотеля оценивается совершенно различно, что ясно хотя
бы уже из одной критики платоновского «учения об идеях»,
то, конечно, и самый смысл подражания получает у Аристотеля
совершенно новое толкование.

ПРИЗНАКИ ПОДРАЖАНИЯ, ПО АРИСТОТЕЛЮ

Аристотель пишет (1 гл.): «Эпическая и трагическая
поэзия, а также комедия и поэзия дифирамбическая, большая
часть аулетики и кифаристики, все это, если рассматривать
его целиком (τό
σύνολον), есть искусства
подражательные». Другими словами, всякое искусство
основывается на подражании.

Это – первое. Далее,
«подражание при-рождено людям с детства, и они тем
отличаются от прочих живых существ, что наиболее способны к
подражанию, благодаря которому приобретают и первые знания»
(IV гл., нач.). Значит, подражание – 1) врождено, 2)
им человек отличается от живых существ вообще, 3) им
приобретаются первые знания.

Далее, «продукты подражания
всем доставляют удовольствие». «Доказательством этого
служит то, что происходит в обыденной жизни: на что мы в
действительности смотрим с отвращением, точнейшие
изображения того мы рассматриваем с удовольствием, как,
например, изображения отвратительных животных и трупов.

Причина же этого заключается в том, что приобретать знания
весьма приятно не только философам, но равно и прочим
людям, с тою разницей, что последние приобретают их
ненадолго» (там же). Наконец, в подражании еще один момент.
«На изображение смотрят [они] с удовольствием, потому что,
взирая на него, приходится узнавать при помощи
созерцания и рассуждать, что каждый предмет значит,
например, что этот – тот-то; если же смотрящий не
имеет предмета в качестве увиденного раньше, то последний
доставит [ему] наслаждение не как воспроизведение предмета
(ούχ ή
μίμημα), но благодаря
отделке, или колориту, или другой какой-нибудь причине»
(там же).

Заметим, что
μανθάνειν
καί
συλλογίζεσθαι307*,
наличные в подражании, нельзя понимать
упрощенно-обывательски. В мимезисе, как мы видели,
θεωροϋντας
μανθάνειν,
т.е. нужно «изучать при помощи созерцания». Поэтому,
перевод «узнавать» у Аппельрота (9) или
«lernen»308*
у Гомперца (стр. 6) является неточным.

Равным образом, и
συλλογίζεσθαι
τι έκαστον
нельзя просто переводить вместе с Hatzfeld-Dufour:
«connaitre par le raisonnement», или вместе с Susemihl:
«Schlüssen darüber, was ein Jedes
darstellt»309*.
Лучше переведено это у Гомперца: «ein combinierendes
Erschliessen dessen, was jegliches
bedeutet»310*.

Силлогисмос есть здесь сравнивающее, комбинирующее
рассуждение. Это же самое имеется в виду и в
«Риторике»48:
«Раз приятно учение и восхищение, необходимо будет приятно
и все подобное этому, например, подражание, а именно,
живопись, ваяние, поэзия и вообще всякое хорошее
подражание, если даже объект подражания сам по себе не
представляет ничего приятного; в этом случае мы испытываем
удовольствие не от самого объекта подражания, а от мысли
[συλλογισμός,
– умозаключения], что это, [т.е. подражание],
равняется тому, [т.е. объекту подражания], так что тут
является познавание
(μανθάνειν)».

Самое слово
μανθάνειν
указывает на усилия, конструирование, затрату мыслительных
сил. Любопытно также и мнение Аристотеля о том, что
необходимо должен наличествовать некоторый прообраз,
чтобы получилось подражание и удовольствие от подражания.

Если такого прообраза, рассуждает Аристотель, не будет
раньше и воспринимающий не будет все время сравнивать свое
восприятие с этим прообразом и не будет его оценивать с
точки зрения последнего, то можно сказать, что
удовольствие, получаемое здесь, отнюдь не есть удовольствие
от подражания, а скорее от чисто внешних свойств
произведения искусства, от краски, от внешней отделки и
т.д.

Необходимо все время мысленно комбинировать
воспринимаемое, сравнивая его с прообразом; удовольствие,
получаемое от этого соответствия между образом и прообразом
и устанавливаемое мыслью, и есть удовольствие от
художественного подражания.

Сводя в одну формулу все то, что мы находим на тему о
понятии подражания в «Поэтике», можно сказать так.
Подражаниеесть: 1) человеческое творчество, 2) к
которому человек склонен по своей природе, 3) которым он
специфически отличается от прочих живых существ и 4) в силу
которого он приобретает свои первые познания, 5)
творчество, доставляющее ему удовольствие 6) от
мыслительно-комбинирующего 7) созерцания 8)
воспроизведенного предмета 9) с точки зрения того или
другого прообраза.

Собственно говоря, это та формула, под которой
подписался бы и Платон. Однако Аристотель, при всем своем
несомненном платонизме, весьма далек от основных
конструкций Платона. И эта грань, в основном, пролегает
также и в вопросе о «первообразах». И у Платона, и у
Аристотеля бытие есть подражание первообразам.

Весь вопрос
в том, каковы именно эти первообразы. Если, по
словам Аристотеля, пифагорейцы говорили о подражании
сущего числам, а Платон говорит об участии
(μέθεξις) в числах,
«меняя только
слово»49,
то разница между Аристотелем и Платоном залегает как раз не
в сфере мимезиса, или метексиса (тут Аристотель –
обычный платоник), а именно в сфере предмета
мимезиса, в сфере учения об эйдосах, или формах.

Посмотрим, в чем сущность Аристотелева учения в этой
проблеме и какое значение имеет это для понимания понятия
подражания.

Как подражать человеку, которым вы восхищаетесь

Мода – форма подражания

Подражание как механизм психологии массы приобретает такую форму, как мода. Чтобы мода стала массовым механизмом подражания, нужно, чтобы были выполнены определенные условия. Важнейшим условием считается престижность нового веяния. Часто решающим фактором, который также выступает регулятором поведения людей, является стремление присоединиться к престижной общности.

Престиж достаточно трудноопределимый механизм, и не единственный. Престижем наделяют людей, относящихся к референтной группе, в которую входят другие. Значит, массовая мода базируется на понимании индивидами, что они подражают тем, кого причисляют к собственной референтной группе.

Второй фактор или условие – это утилитарность того, что является объектом подражания, что есть объектом массовой моды. Так, вещи могут быть не престижными, но практичными и удобными, что позволяет им приобрести мировую популярность. Например, джинсы.

Подражание в психологии

Несмотря на сходство, которое наблюдается во внешних признаках, механизм подражания в психологии имеет различные психологические признаки в разных категориях возраста. В детском возрасте явление характеризуется тем, что ребенок воспринимает голос и движения взрослого, делая попытку определить с ним первый контакт.

В возрасте дошкольника психологическое подражание уже является проникновением в смысловое строение деятельности индивида. Оно развивается, проходит определенные этапы, также меняется ведущая возрастная деятельность – сюжетная игра. Ребенок сначала начинает подражать открытым особенностям деятельности взрослых, постепенно начиная копировать особенности поведения, которые отображают смысл ситуации.

В подростковом периоде подражание ориентировано больше на внешнюю идентификацию со значимой особой или со стереотипом личностных поведенческих характеристик. У взрослых оно является элементом обучения в деятельности нескольких видов (профессиональной, спортивной, личностной и другой).

Психическое заражение и подражание понималось психологом Фрейдом, как следствие процесса внушения.

Между понятиями психическое заражение и подражание есть отличие. Психическое заражение представляет ряд наименований феноменов социально-психического порядка поведения людей, где предпосылками выступают механизмы имитирования и суггестии (внушения).

В психическом заражении определяющим является доминирование эмоционального компонента его выражение и осуществление. Психологическое подражание предполагает связь с модой, с коллективными фобиями разного вида. Заражение давно исследовалось, как средство активного влияния на массы, в связи с такими явлениями, как массовые психозы, культовые секты и подобное.

Заражение определяется, как непроизвольная бессознательная подверженность человека разным психическим состояниям. Проявляется не как сознательное принятие любой информации или шаблонов поведения, а как передача определенного состояния, психологического настроя.

Это массовое эмоциональное состояние действует, как механизм взаимного увеличения эмоциональных воздействий людей, которые коммуницируют между собой. Здесь индивид вовсе не поддается преднамеренному организованному давлению, он только несознательно усваивает образец чужого поведения, подчиняясь только ему.

Исследователи доводят факт о существовании «реакции заражения», что возникает достаточно часто в открытых и просторных аудиториях, где эмоциональное состояние увеличивается в разы, посредством многократного отображения цепной реакции. Феномен заражения часто наблюдается в плохо организованной группе, толпе, которая является «ускорителем», разгоняющим эмоциональное состояние.

Точная психологическая трактовка гласит, что заражение является невольной бессознательной подверженностью личности различным психическим состояниям. Совместно с тем совершается не осведомленное принятие и передача материала информации или шаблона поведения, а передача аффективного эмоционального состояния (настроя).

Чтобы эмоциональное заражение возникло, необходимо установить общность оценок. Так, заражение возникает, когда в толпе кто-то начинает аплодировать, и его начинают поддерживать все, то есть совершается массовое заражение. Заражение – это важный элемент в социально-психологических феноменах.

Большое значение феномена заражения содержится в формировании «психических эпидемий», что встречаются среди населения. Сюда относится увлечение модой, веяния в медицине, литературе, искусстве, бесчинства фанатиков. Содержание этих эмоций устанавливает содержание психологического заражения.

Подражание является процессом воспроизведения человеком черт и стереотипов демонстрируемого поведения. Также его можно отнести к механизму взаимного влияния, с включением условий массового поведения, также учитывается его проявление в группах.

Подражание как механизм психологии массы сопровождается следующими законами: внутреннее шаблоны способны вызывать имитирование раньше, нежели внешние образцы; низшие образцы подражают высшим.

Механизмы подражания не односторонние, ведь всегда есть обратный ход – от индивида к воздействию, причем интенсивность воздействия зависимое от критичности индивидов, которые входят в стихийную группу.

Подражание бывает трех видов:

— при наблюдении проявляются новые реакции;

— наблюдение за наказанием или награждением модели ослабляет или усиливает сдерживаемое поведение;

— наблюдение за моделью способствует активизации стереотипов поведения, о которых ранее знал наблюдатель.

Подражание отличается от внушения тем, что тут достижение цели обеспечено очевидной выразительностью источника потока информации, также присутствует повышенная привлекательность информации, истекающей из источника. Можно считать, что эффект образа составляет основание для восприятия информации.

В ситуации внушения, достижение цели устанавливается через прямое эмоциональное воздействие, где определяющим компонентом является слово.

Подражание понимается, как один из шаблонов «закона повторения», происходящего в природе. Животные в своем мире осуществляют это через наследственность, люди, в человеческом – через копирование. Подражание является шагом к прогрессу. В обществе периодически возникают изобретения, которым начинают подражать массы. Такие открытия в последствие укладываются в структуру социума и осваиваются путем процесса копирования вновь.

Подражание некоторыми исследователями рассматривается, как «владычество примера», что означает, что разные новации в социальной жизни усваиваются, после чего начинают повторяться многими, способствуя обогащению их разнообразной деятельности, жизни, подчиняя себе природу.

Во взаимодействии одни начинают подражать другим, определяя этим изначальный компонент социальности. Поэтому данное явление составляет движущую, активирующую силу в социальном прогрессе, оно является неодолимым устремлением людей к взаимному общественному подражанию.

Теория подражания тарда

В социальной психологии теория подражания представлена, как явление, где её анализируют в таких формах, как имитирование поведения конкретного индивида или копирование норм, которые соблюдаются в группе. Также выделяют такие его формы, как конгруэнция (реализация согласованных действий группы), копирование (отображение точных действий других в поведении), референтность (копирование или конгруэнция к людям, не присутствующим в контакте). Механизм подражания в психологии изучал социолог Ж. Тард.

Теория подражания Тарда кратко строится на трех базовых типах процессов общества: оппозиция, повторение, оно же подражание и адаптация (приспособление). Соответственно базовыми социальными законами у него выделялись законы подражания, адаптации, оппозиции.

Но важнейшим среди них он выделял закон повторения и предоставлял именно ему больше всего своего внимания. Он также говорил, что подражание – некоторого рода гипнотический феномен. Его теория распространена на область групповых и межличностных взаимодействий. Характерным типом в социальном плане считается подражание, где низшие слои подражают высшим.

Процесс подражания Тард понимал, как основной объяснительный принцип жизни, и персональной и коллективной. Он считал его всемирным, постоянным социальным явлением, что способствует росту государства, его экономическому развитию, религии, языку, и других феноменов.

Социальное познание выступает познанием процесса подражания. Его возникновению способствуют внутренние с внешними причины, по-другому их называют логическими, внелогическими. Во внешних причинах он особенно уделял внимание социальным причинам, в которые включал экономические, религиозные, политические, лингвистические и эстетические влияния.

Теория Тарда упирается на то, что основоположные акты персональной и социальной жизни проявляются, как следствие подражания. Это значит то, что общественные взаимодействия имеют в своем основании такое отношение, как «учитель-ученик».

Теория подражания Тарда повлияла на его последователей, которые твердили, что в социуме существуют три главных типа: взаимное подражание, традициям (обычаям) и идеалу. Его теория анализирует данный феномен в связи с взаимными действиями людей.

Теория Тарда выступает за рамки персоны и устремляется к рассмотрению межличностного взаимодействия. Тард считает социум продуктом взаимодействия персональных сознаний через перенос людьми информации, освоение ими убеждений, верований, намерений, желаний.

Цитаты про подражание (стр.2) / цитаты / цитаты. высказывания. афоризмы