Как оценочные суждения разрушают жизнь? | Пикабу

T. Шахматова Т. С: Естественная лексика и личные качества: аргументация лингвиста в материалах демократической, обязательной и деловой защиты

РЕПУТАЦИЯ, СЛУЧАИ ОСКОРБЛЕНИЙ

T. S. Shahmatova

НЕГАТИВНАЯ ЛЕКСИКА, ХАРАКТЕРИЗУЮЩАЯ ЧЕЛОВЕКА: АНАЛИЗ ЯЗЫКОВОЙ АРГУМЕНТАЦИИ ПО МАТЕРИАЛАМ ДЕЛ О ЗАЩИТЕ ЧЕСТИ, ДОСТОИНСТВА И ЦЕЛОСТНОСТИ ЛИЧНОСТИ.

КОРПОРАТИВНАЯ РЕПУТАЦИЯ, ДЕЛА О КЛЕВЕТЕ, КОРПОРАТИВНАЯ РЕПУТАЦИЯ, ДЕЛА О ДИФФАМАЦИИ

В данной статье рассматриваются способы анализа лексики с отрицательными значениями в корне лексикона. В статье излагается метод оценки аргументов лингвиста в судебном процессе независимо от уровня филологического образования всех участников процесса.

В статье рассматриваются методы анализа слов, в которых в основе содержится отрицательная оценка. Автор предлагает метод, который позволяет всем участникам эксперимента оценить лингвистическую аргументацию, независимо от их филологических навыков или специального образования.

Речевой акт оскорбления, инвективы, контекст, социальное оценивание, негативная оценка.

Ключевые слова: отрицательная оценка, социальная оценка, оскорбительный речевой акт, инвектива, контекст.

В научной литературе существует широкий спектр дискуссий относительно лингвистической экспертизы, границ эксперта-филолога в ходе исследования, а также целей и задач лингвистической экспертизы.

В реальности часто встречаются исследования, которые, несмотря на соответствие разработанным экспертами конвенциям, неприемлемы для использования в суде. Это может быть связано с различными причинами. При проведении экспертиз по вопросам, связанным с защитой чести и достоинства, деловой репутации, оскорблением, одна из самых больших проблем с точки зрения методики экспертизы связана с отсутствием четких критериев эталонного использования оскорбительной лексики. Традиционные решения можно классифицировать следующим образом: 1. Квалификация по авторитету, 2. Квалификация по соглашению. В первом случае мы сталкиваемся с авторитетом силы, большинства, науки и, наконец, личности, во втором — с прямым или спонтанным согласием по поводу того, что считать хорошим, а что плохим или что считать приличной формой, а что нет» [Бринев, 2009б, с. 17]. Кроме того, серьезная проблема в такого рода делах заключается в том, что лингвисты и юристы не всегда полностью понимают друг друга.

В некоторых случаях, выслушав возражения другой стороны, суд назначает повторную экспертизу другим экспертом, в других — выводы экспертизы все равно считаются достаточными для суда, так как для судьи, не являющегося экспертом в сфере

Лингвистики, чаще всего главным свидетельством является экспертный статус филолога.

Следовательно, нередко в суде рискует одна из сторон, что недопустимо. Несмотря на слабое владение лингвистической терминологией, целью данной статьи является анализ способа проверки аргументов экспертов-филологов в суде таким образом, чтобы результат их анализа был очевиден для всех участников, независимо от их лингвистической подготовки. В данной статье мы ставили перед собой следующие задачи: проанализировать спорные и неоднозначные примеры из собственной судебной практики; показать способ проверки аргументов эксперта-филолога, проверяемых в суде.

В одной статье невозможно охватить все случаи, которые вызвали наши возражения в суде. Нашей основной задачей будет определение значения слов и выражений и квалификация степени их оскорбительности, когда они направлены на человека.

Исследователи называют процесс понимания и использования семантики одним из наиболее важных аспектов лингвистической экспертизы.

В делах об оскорблении, защите чести и достоинства, деловой репутации этот вопрос возникает в связи с тем, что акт оскорбления направлен на понижение социального статуса оскорбленного лица, и насколько жесткой должна быть выбранная для этого форма. Среди тех, кто придерживается данной позиции, можно назвать Голева Н. Д. [Голев, 1999] и Бринева К. И. (2009), Кусова Г. В. (Кусов, электронный ресурс) и др.

Мы выбрали комичный случай из собственной юридической практики, чтобы продемонстрировать сложности лингвистической экспертизы в части работы со значениями слов. Сравним заключения (эксперта здесь называть не будем, достаточно цитат из заключений) по аналогичным делам, связанным с защитой чести, достоинства, деловой репутации, и делам об оскорблении, которые были инициированы представителями администрации завода «Тольяттисинтез» против редакции газеты «Тольяттинский химик» и руководства альтернативного профсоюза «Наше дело».

Во всех случаях велись споры, касающиеся как лингвистики, так и юриспруденции. Обе стороны представляли филологи. На нас была возложена обязанность подготовить возражения на экспертные заключения противной стороны. Поводом для написания этой статьи стал случай из серии «нарочно не придумаешь», своеобразный логический тупик, барьер для понимания, когда аргументы, приводимые лингвистами (при всей их очевидности для филолога), стали для нефилологов (судей и юристов) соревнованием экспертов в их ученых степенях и должностях. Вся эта ситуация помогла выявить существенный пробел в самой методологии экспертизы и пути его устранения в рамках судебного процесса, когда исследуются слова литературного языка (не обсценной формы и не мата), содержащие негативную характеристику, угрожающую социальному равновесию человека.

В первом примере объясняется значение слов «клеветник» и «интриган». Дело касается защиты добросовестности, достоинства и деловой репутации по иску гр-на Е-ва к редакции газеты «Тольяттинский химик», опубликовавшей статью «Почему лихорадит СЭБ?». («Тольяттинский химик» № 5 (151), 14 марта 2021 года).

Это стало результатом разговора Ева и Лукьянченко о ее уходе из ТК по собственному желанию. Задание Е-ва также, как обычно, провалилось. Несмотря на его попытки, Лукьянченко его проигнорировала. Кто же такой Е-в? На этот вопрос есть четкий ответ. Администрация любит употреблять любимое выражение: клеветники и интриганы.

Если бы вы описывали этот отрывок статьи, вам следовало бы спросить: «Содержит ли данная статья под названием «Почему лихорадит СЭБ» . слова и выражения, отрицательно характеризующие Ев как личность, с точки зрения его деятельности и моральных качеств? «Утверждается ли в статье, что Ев нарушил действующее законодательство, общепринятые моральные нормы и принципы, поступил неэтично в общественной или личной жизни?». Также был задан вопрос о наличии в статье оскорбительных высказываний в адрес Евгения.

Ответ эксперта: «В данном фрагменте содержится следующая негативная информация об Е-ине: 1) Е-ин как руководитель Службы безопасности не способен выполнять возложенные на него задачи, что, безусловно, отрицательно характеризует его профессиональную деятельность; 2) Е-ин как личность характеризуется рядом отрицательных качеств, а именно склонностью к интригам, доносительству. По всей видимости, истец не соответствует принятым моральным нормам.

Вот что говорит словарь С. И. Ожегова о словах «клеветник» и «интриган»:

Акт клеветы (разговорный, презрительный) осуществляется клеветником.

Интриган (неодобрительное) — человек, занимающийся интригами».

Отвечая на вопрос о том, содержит ли статья оскорбительные выражения в адрес ЕВ, эксперт пишет: «Данная статья не содержит оскорбительных слов, нарушающих нормы допустимого речевого поведения.». Однако в тексте статьи встречается литературное слово, содержащее в своей семантике негативную оценку ЕВ в резкой, уничижительной форме (исходя из определения суда, при ответе на этот вопрос мы будем ссылаться на истца — ЕВ), которое при определенных условиях может быть квалифицировано как инвектива (оскорбление) — слово кляп. <.> Это слово можно отнести ко второй группе литературных слов из приведенной выше типологии потенциально инвективных слов (слова с ярко выраженной отрицательной оценкой, которая собственно и составляет их основное значение, обозначающее также социально осуждаемую деятельность или позицию характеризуемого: расист, двурушник, предатель и т.п.). Слова, которые направлены в адрес человека без достаточных доказательств и оснований, рассматриваются им как клевета.

По мнению эксперта, инвективная лексика состоит из слов литературного языка, как показывает классификация из книги «Цена слова». Подробный рассказ о классификации он приводит во введении.

Эксперт не считает, что слово интриган является оскорбительным. В тесте нет упоминаний о нем, хотя в словаре оно значится как неодобрительное и обозначает общественно осуждаемую деятельность. Это клеветническое слово могло быть пропущено экспертом на основании пометки в словаре: слово помечено как «презрительное», в то время как это слово помечено как «неодобрительное».

Рассмотрим еще одно заключение того же эксперта по другому делу, касающемуся чести и достоинства, а также компенсации морального вреда.

Вопрос о наличии оскорбительных высказываний в адрес гражданина Б-ого ставит следующий фрагмент текста делового письма, направленного начальнику гражданина Б-ого, и впоследствии опубликованного в газете «Тольяттинский химик» от 29.02.2021 (выпуск 4) [орфография и пунктуация авторские — Т. Ш.].

Я хотел бы обратить ваше внимание на то, как руководители ООО «Тольяттикаучук» отнеслись к вашему поручению. Хорошей иллюстрацией этого является позиция юрисконсульта генерального директора ООО «Тольяттикаучук» В-го (Приложение 1), в отношении которого в настоящее время возбуждено уголовное дело по факту клеветы. Целенаправленная дискредитация

Наша организация, объединяющая промышленников с большим стажем работы. Создавая образ врага. Фактически паразитируя на нем. Раздувание денежных окладов сотрудников юридического отдела.

Из всего многообразия негативной информации о V-м эксперт выделяет прилагательное parasitizing от parasitize, которое, в свою очередь, переняло свою стилистическую маркировку от существительного parasite: «человек, живущий чужим трудом, бездельник (презрительно)» [Ожегов, 1999, С. 490].

Согласно рекомендациям научно-методической литературы, эксперт должен «дать толкование значения и объяснение происхождения слова, словосочетания, фразеологизма или другой языковой единицы; интерпретировать основное и дополнительное (коннотативное) значение языковой единицы или актуализированной в контексте языковой единицы [выделение мое — Т. Ш.]» [Галяшина, 2003, с. 53].

Эксперт обсуждает определение термина, согласно которому он приобретает смысл в данном контексте, освобождаясь от негативных коннотаций. «Паразитировать» — значит наживаться на критике профсоюзного движения [«Наше дело»], снижать его авторитет и получать от этого определенные дивиденды.

Если в случае со словом клеветник указывается, что подобные выражения оценки «без достаточных оснований и доказательств воспринимаются как клевета» (мы не будем сейчас останавливаться на обоснованности самой этой формулировки), то в отношении слова паразит эксперт приходит к выводу прямо противоположному. В результате конструкция «создание образа врага» является паразитической — основанной на оценочном суждении-мировоззрении (мнении-оценке). на что указывают соответствующие маркеры: семантика слова враг, включающая негативно-оценочный компонент вражда и образно-метафорический характер всего сочетания в целом (создать образ врага), что указывает на субъективное отношение к выражаемой ситуации», кроме того, вводное слово фактически, вводящее парцеллированную часть фактически, паразитируя на этом, указывает на итог размышлений авторов (вывод как осознанно сформированное заключение о реальной ситуации) маркирует контекст мнения. Проверка этих выражений невозможна, так как они являются авторскими орфограммами. Ш. ]».

Таким образом, в случае со словом gagmire оценка должна быть подкреплена фактическими доказательствами, тогда как в случае со словом parasitic нет необходимости приводить фактические доказательства. В случае со словом интриган все еще более неясно. То, что мы получаем, абсурдно. Во всех трех случаях имеет место социально осуждаемая деятельность или способ поведения человека, в двух случаях слово имеет презрительный оттенок, во всех случаях представлена негативная оценка с точки зрения поведения в обществе, понижающая статус этого человека, угрожающая его социальной персоне (публикация в газете, характеристика в письме начальнику) [Цена слова, 2002, с. 334-335]. Одно слово, однако, было признано потенциально оскорбительным.

Официальное экспертное заключение соответствует всем требованиям. Его исследование основано на предложенных словарях и авторитетной литературе, найденной в области юридической лингвистики. Судье и экспертам в области права будет трудно определить разницу между «актуализацией значения в контексте» и новым «контекстуальным» значением, приобретенным в результате легкого прикосновения эксперта. Более того, это не всегда очевидно и самому эксперту, поскольку, как пишет Ю. В. Фоменко, в языке до сих пор бытует заблуждение, что слово семантически несамостоятельно и актуализирует свое значение только тогда, когда попадает в контекст: «Говорящий идет от значения к контексту, а слушающий — от контекста к значению. Однако говорящий является главным действующим лицом в этой пьесе. При кодировании мы переходим от слова к тексту, при декодировании — от текста к слову.

От текста к слову. Мы можем наблюдать такую ситуацию, когда контекст (то есть слова, известные получателю речи) подсказывает значение конкретного неизвестного или непонятного слова. Такую ситуацию нельзя назвать зависимостью слова от контекста, так как слово не употребляется в контексте, в котором оно не имеет значения, не искажается им, а употребляется так, как оно здесь есть (Фоменко, 2021, с. 98). По мнению А. Ф. Лосева, имя — это инструмент понимания: это значит, что названная вещь сначала понимает себя, а потом ее понимают любые другие вещи. Лосев также пишет, что через общение можно субъективно понять объективное значение предмета, ибо оно становится общеязыковым [Лосев, 2008].

Здесь нельзя обойтись без упоминания такого понятия, как «концепт». В данной работе это лишь необходимая теоретическая концепция, иллюстрирующая пределы зависимости значения слова от контекста. «Речевая деятельность выражает сложный интеллектуальный и оценочный процесс, который сначала извлекает, а затем соотносит значения и смыслы используемых и воспринимаемых слов. <...> Номинативное слово, вербализатор концепта, «приводит в движение» фреймы данного ментального блока. Поэтому человек мыслит понятиями, которые являются квинтэссенцией отдельных актов речи и мысли» [Вардзелашвили. [Вардзелашвили, 2004, с. 40].

Концепт не только вбирает в себя все, что относится к природе понятия и значения, но и является фактом культуры, он «вбирает в себя также то, что делает его таковым: исходную форму (этимологию), аксиологическую оценку, ассоциации, абстракции, ментальные изоглоссы»[Вардзелашвили, 2004, с. 41]. В связи с тем, что концепт содержит информацию, известную не только одному человеку, но и всему сообществу, анализ контекста приобретает важное значение. Однако контекст ни в коем случае не является источником смыслов, а лишь их внешним «проявителем». Это положение уже имеет практическое значение для судебной практики, поскольку, выводя значение слова только из контекста (как это делает наш эксперт, определяя слово «паразитирование» в приведенном выше примере), мы подменяем причину и следствие, а значит, получаем искаженный анализ текста.

Более того, сама попытка соотнести негативную лексику с определенной классификацией, чтобы определить степень нарушения высказывания, может быть подвержена логическому ошибке.

Китайская классификация животных, которая часто используется в качестве примера недостатка несоблюдения основ классификации [Репин], классифицирует животных следующим образом:

А) принадлежащих императору;

Б) бальзамированных;

В) прирученных;

г) молочных поросят;

д) сирен;

(e) Сказочный;.

ж) бродячих собак;

З) включенных в настоящую классификацию;

И) буйствующих, как в безумии;

(в) неуправляемый;

L) рисуется очень тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти;

М) и другие;

(n), который только что разбил кувшин;

O), которые издали похожи на мух.

Мне это кажется забавным и, очевидно, неправильным, поскольку я подробно останавливаюсь на понятных вопросах. Тем не менее, существующие классификации оскорбительной лексики имеют аналогичные разрывы между некоторыми классами слов. Кроме того, у экзаменатора есть субъективный элемент, когда он решает, что является социально осуждаемой деятельностью, а что нет. Среди политиков, некоторых женских групп и т.д. негласно такие качества, как манипулирование людьми и плетение интриг, рассматриваются положительно. Кроме того, стилистические пометы словаря не всегда могут быть полезны.

Проблемы и недостатки традиционного подхода активно обсуждаются в современных лингвистических исследованиях. Так, К. И. Брыньхов пишет, что для русской речевой культуры нецензурные слова и формы, содержащие непристойности, _ оцениваются отрицательно практически при любых обстоятельствах, и лингвисты и суды более или менее научились с ними справляться. Однако «использование других языковых средств оценивается как непристойное по другой шкале: оскорбление как речевое поведение оценивается как непристойное, и в этом случае не имеет значения, в какой форме (непристойной, прозаической или литературной) было выражено оскорбление» [Бринев, 2009а, с. 107].

Оскорбление как форма речевого поведения выражается, прежде всего, в логической формуле речевого акта оскорбления: «Тезис о социальной несостоятельности человека подается в категоричной форме, и именно это создает иллокутивный эффект речевого акта оскорбления». Таким образом, речевое оскорбление — это акт, который пытается подавить ментальный компонент сознания человека с целью отрицания интеллектуального компонента его социальной значимости» [Кусов, 2021, с. 88].

Человек больше не подлежит уголовной или гражданской ответственности за оскорбление. Ранее существовал определенный парадокс, который зафиксирован и в научной литературе, например, бранные и вульгарные слова в ряде произведений не признавались оскорбительными для человека, поскольку «это не характеризует его как нарушителя каких-либо конкретных моральных норм или законов». В результате, когда человек, находящийся под влиянием отрицательной эмоции, употребляет общеотрицательные слова типа придурок, урод, козел и т.п., это не предполагает нарушения каких-либо нравственных законов и норм (в отличие, скажем, от употребления слов вор, мошенник, взяточник, шлюха и т.п.) и такие случаи не подлежат правовому регулированию» [Стернин, 2021].

В каждом из этих примеров оскорбительные высказывания должны были бы рассматриваться в случае их целенаправленного использования, поскольку перед нами определенный тип речевого поведения. В результате уровень ответственности определяется исходя из степени оскорбительности высказываний.

Для того чтобы устранить возможные противоречия в определении оскорбительности в случае анализа негативно оценочной лексики, когда коннотация является компонентом корня лексемы, и более наглядно продемонстрировать речевой акт оскорбления без использования ненормативной лексики, мы предлагаем следующую методику, проверенную в ряде испытаний и давшую результаты.

На наш взгляд, для упрощения процедуры доказывания по делам об оскорблении, защите чести, достоинства и деловой репутации можно использовать метод «проверки» слова, поместив его в контекст, в котором оно будет относиться к характеристике человека, но оцениваться нейтрально или положительно. Конечно, эта процедура проверки работает только со словами, которые содержат негативные коннотации в семантике корня и становятся условием для формирования

Концепта в долгосрочном вращении в языке. Отдельного обсуждения требует негативная коннотация, выраженная средствами словообразования (мужичонка, бабенка, домишко, и, в частности, слова, отрицающие положительный признак: недружелюбный, глупый, недобрый).

Изначально предложенная нами процедура проверки путем подстановки в контекст не занимает много времени. Кроме того, и это также крайне важно для судебного процесса, не нужна специальная лингвистическая терминология. Она облегчает взаимопонимание между лингвистом и юристом, позволяя им правильно, без искажений донести свои мысли до других участников процесса. По сути, метод представляет собой лингвистический эксперимент, который может быть проведен самостоятельно или наряду с заключением специалиста, если у сторон или суда есть сомнения по поводу исследования.

Необходимо выполнить несколько условий:

1. Условие омонимии. Никаких изменений в значении не происходит, когда слову присваивается омонимичное значение. «To parasitize on union discrimination» не переводится как «паразитировать в теле хозяина», что близко по синтаксической структуре, но совершенно разные понятия.

2. Состояние говорящего. Учитывая это состояние, дальнейшие интонационные или словообразовательные средства, изменяющие интенцию высказывания, недопустимы. Например, интонация во фразе «Ай да Пушкин!» подразумевает, что фраза «сукин сын!» несет информацию одобрения, а слово «мужичонка» может нести оттенки значения от презрения, снисхождения до собственного одобрения между близкими людьми в просторечии (также со словом «бабенка»). Таким образом, состояние говорящего подразумевает враждебное намерение за этими словами.

3. Состояние слушателя. В этом случае слушающий способен адекватно воспринимать информацию (являясь носителем языка и культурных атрибутов данного общества, он физически слышит/читает то, о чем говорится). Состояние слушающего соблюдается и тогда, когда отсутствуют экстралингвистические причины, заставляющие адресата не проявлять обиду (как, например, в рассказе Чехова «На чужбине» еврей-арендатор не обижается, по словам помещика Камышина, на грубую характеристику по национальному признаку («Он у меня кик и парч», — признается Камышин). Но из текста рассказа мы понимаем, что причиной «не обидчивости» арендатора, скорее всего, является не отсутствие оскорбительности в этих выражениях, а необходимость извлечь выгоду из сложившейся ситуации (арендодатель является источником финансирования, поэтому еврей-арендатор предпочитает не замечать его оскорбительных слов).

Практически невозможно представить себе нейтральный контекст для инвектив (как в широком, так и в узком смыслах), значение которых направлено вообще на кого-либо. Это так же невозможно для слов клеветник, интриган и тунеядец, как и для любого примера классификации в книге «Цена слова» или классификации словаря, отрицательно характеризующего человека по признакам, определенным в диссертации Кусова Г. В. [Кусов Г. В., электронный ресурс].

Рассмотрим пример, выводы которого были приведены экспертами А. Н. Барановым и Ю. А. Сафоновой от 17 декабря 1998 года. «Цена слова» была опубликована в Москве.

В данной работе исследуется статья, опубликованная в газете «Столица Иваново» (ноябрь 1998 года) под названием «Есть дела и есть слова, или Может, хватит врать, господа Троеглазов и Толмачев? «.

Посмотрите на вопросы под номерами 2 и 3, которые были заданы экспертам-лингвистам.

«2. В обращении к журналистам российских СМИ мэр Треглазов В. В. рассказал о своих действиях по созданию в городе. прекрасных условий для захвата его кликой и связанными с ней полукриминальными и криминальными структурами экономической и политической власти в областном центре и регионе»: утверждение, предположение, вопрос?

3. Что означает эта фраза для главы города Иваново Троеглазова В. В.? )».

Не заглядывая в экспертное заключение, воспользуемся словарем для определения слова «клика»: «группа лиц, стремящихся к достижению общих целей». Преступная клика. Судебная клика. Слово отмечено презрительным оттенком. [Ожегов, 1999, с. 277].

Русские используют слово клика для обозначения «фашистской клики», «гитлеровской клики», а также в других значениях, найденных в словаре Ожегова. Однако это определение относится только к семантике преступления со словом соучастники. Однако и слово интриган, и слово паразит могут быть использованы здесь в качестве примеров. Итак, попробуем другие значения слова: например, может быть клика дачников (абсурд и нелепость), клика золотодобытчиков (настораживает), или артистическая клика, давшая бесплатный концерт больным детям (опять абсурд).

В свете этого можно сделать вывод, что в условиях омонимии говорящего и слушающего слово clique несет в себе семантику преступления, определенных преступлений, которые ассоциируются с общественным осуждением. Значение этого термина уже задает контекст: «своя клика и связанные с ней полукриминальные и криминальные структуры».

В заключении исследования А. Н. Баранова и Ю. Мы читаем: «Данная фраза не содержит прямого оскорбления в адрес А. Сафоновой или Троеглазова (как бастард или ублюдок и т.п.). Слово клика употреблено во фразе «захватить». власть. клика» является оскорбительным <.> слово клика указывает на то, что человек, названный им, преступник.

Исходя из нашей методологии, даже для нелингвиста очевидно, что мы не можем выбрать нейтральный контекст для слов-прилагательных в широком и узком смыслах этого слова.

Для таких слов, как толстый, пессимист и грубый, которые считаются оскорбительными для других, но могут быть показаны как оскорбительные только с помощью дополнительных лингвистических, контекстуальных и экстралингвистических доказательств, возможно использование без негативных коннотаций.

Таким образом, процедура подстановки слова, описывающего человека в нейтральном контексте, наглядно демонстрирует эффективность той или иной классификации и практически исключает возможность самоопределения слова экспертом, неверного определения его коннотативных свойств и других манипуляционных или добросовестных ошибок.

Л ИТЕРАТУРА 1. Бринев, К. И. Теоретическая лингвистика и судебная лингвистическая экспертиза

Монография К. И. Бринева под редакцией Н. Д. Голевой. — Барнаул:

АлтГПА, 2009а. — 252 с.

2. Бринев, К. И. Решение проблемы оскорбления в лингвистической экспертизе // К. И. Бринев//Бюллетень Челябинского государственного университета. Филология. Искусствоведение. — Вып. 36. — 2009b. — С. 15-20.

3. Вардзелашвили, Ж. Понятие «конструктивная сущность» как лингвистическая категория // Ж. Вардзелашвили / Тбилисский государственный университет. Филологический факультет: сборник научных трудов. Тбилиси. — 2004. — С. 3945.

4. Галяшина Е. И. Лингвистика и право: теоретико-методологические и практические аспекты // Е. И. Галяшина // Лингвистический анализ текстов СМИ в судебных экспертизах и в информационных спорах: материалы научно-практического семинара. — Ч. 2. — Москва: Галерия, 2003. — С. 48-64.

5. 5. Голев Н. Д., Юридический аспект языка в лингвистическом освещении. Сборник научных трудов международной научной конференции «Юрислингвистика: Проблемы и перспективы. -Барнаул, 1999. — С. 11-57.

6. Кусов, Г. В. Оскорбление как иллокутивныйлингвокультурный концепт / Г. В. Кусов. — Режим доступа: http://siberia-expert.com/news/g_v_kusov_oskorblenie_kak_ illokutivnyj_lingvokultumyj_koncept/2021-01-15-129

7. Кусов, Г. В. Общие и частные задачи обеспечения лингвистической экспертизы /Г. В. Кусов // История, философия, политика, право и культура. Вопросы теории и практики. — Тамбов: Грамота, 2021. — № 5 (11) — Ч. III. — С. 84-89.

8. Лосев, А. Ф. Вещь и имя. «Я» / под редакцией А. Тахо-Годи и В. Троицкого. Олег Абышко: Издательство, 2008. — 573 с.

9. Ожегов, С. И. Толковый словарь русского языка / С. И. Ожегов, Н. Ю. Шведова. РАН. Институт русского языка им. В. В. Виноградова. — 4-е изд. доп. — М.: Азбуковник, 1999. — 944 с.

10. Метафорические способы использования негодного языка в социальных дисциплинах / Е. Репин. — Режим доступа:

http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Linguist/Article/rep_mistpust.php

11. Стернин, И. А. Речевое (бытовое) и юридическое оскорбление / И. А. Стернин. — Режим доступа: http://siberia-expert.com/publ/satti/ stati/ll/4-1 -0-144

12. Мифы современной лингвистики / Ю. В. Фоменко. В сотрудничестве с Новосибирским государственным педагогическим университетом, 2021. — 176 с.

13 Цена слов. Из практики лингвистической экспертизы медиатекстов в исках о защите чести, достоинства и корпоративной репутации / под ред. М.В. Горбаневский — 3-е издание, исправленное и дополненное — М.: Галерея, 2002.