Поговорим о депрессии. Признать болезнь. Преодолеть изоляцию. Принять помощь. Предисловие к русскому изданию (Дэвид Аллен Карп, 2017)

Глава 1. жизнь с депрессией

Ничто так не обогащает опыт и не проясняет в жизни главное, как серьезная болезнь. ‹…› Нарративы о болезни поучительны, они демонстрируют, как возникают, регулируются и осмысливаются жизненные проблемы. Кроме того, они рассказывают, как сквозь призму культурных ценностей и социальных отношений мы воспринимаем и контролируем собственное тело, определяем и классифицируем телесные симптомы [и] интерпретируем жалобы в конкретном контексте своей жизненной ситуации…

В общей сложности я почти 20 лет борюсь с депрессией. Думаю, даже в детстве тревожность была свойственна моему жизнеощущению не меньше, чем радость и наслаждение. Оглядываясь на свое прошлое, я вижу множество намеков: что-то шло не так. Юные годы вспоминаются по большей части с трудом, но в старших классах школы и в колледже я не чувствовал уверенности в себе, боялся не оправдать ожиданий окружающих и часто ночь напролет не мог заснуть.

Сосед по комнате в колледже дал мне прозвище «Слабое сердце» – в честь героя повести Достоевского, потому что я часто выглядел немного потерянным. Однако в те годы реально оценить «нормальность» собственных чувств я не мог, поэтому считал себя в крайнем случае более тревожным и мнительным, чем другие люди.

Ни то ни другое, казалось, не требовало лечения. И хотя меня эмоционально постоянно лихорадило, словно я был в легком жару, мои успехи в учебе позволяли думать, что со мной всё в порядке. Только в тридцать с небольшим мне пришлось признать: что-то со мной «действительно не так».

Люди, живущие с депрессией, часто весьма отчетливо помнят обстоятельства, которые впервые вынудили их признать себя «человеком с проблемами». Для меня одним из таких поворотных моментов стала конференция социологов в Монреале в 1974 году. По всем объективным критериям я должен был чувствовать себя довольно хорошо.

Всю неделю, что я провел в Монреале, я практически не спал. Правда, я находился в незнакомом городе, в съемной квартире, – возможно, проблема была в этом. Однако я и прежде много разъезжал и никогда не испытывал такой скверной бессонницы. Тогда я подумал:

«Наверное, я болен. Должно быть, грипп». Но, опять же, это не было похоже ни на один из прежних случаев гриппа. Я был не просто утомлен и нездоров. Каждую из тех бессонных ночей моя голова гудела от беспокойных мыслей, а днем наваливалось невыносимое горе, словно у меня умер кто-то близкий.

Я был сбит с толку и чувствовал тоску, отличавшуюся от всего, что когда-либо испытывал. Я не мог сосредоточиться, потому что моя голова, казалось, вот-вот лопнет, и вдохновение от подписания контракта на книгу сменилось ужасом и уверенностью в том, что я не гожусь для этой задачи.

Это воистину была несчастная неделя, и так началось то, что, как я знаю теперь, являлось продолжительным приступом депрессии. Тогда же начались долгие поиски ответов на вопросы: чтó со мной не так, как это назвать, что с этим делать и как с этим жить? Это был петлистый, печальный и часто весьма мучительный путь.

Несмотря на постоянное ухудшение моего самочувствия после того, что я в первый раз пережил в Монреале, потребовалось еще немало времени, чтобы я соединил в одно целое слово «депрессия» и собственное состояние. Депрессия еще не стала частью моего самовосприятия, моей идентичности.

Только очередной затяжной и более изнурительный период бессонницы, усугубленный тревогой и отчаянием, вытолкнул меня к врачу (терапевту, а не психиатру). Тогда я впервые услышал, что у меня клиническая депрессия и что мне нужны «антидепрессанты». Это тоже стало поворотным моментом в моем прогрессирующем осознании себя «человеком с проблемами».

На протяжении многих лет я принимал большое количество лекарств, назначавшихся, как мне сегодня кажется, абсолютно эмпирически. Первым из них был препарат под названием Амитриптилин (который и отправил меня в настоящий «трип».

Я начал принимать его перед тем, как поехать в отпуск с семьей (это было в 1978 году) в Орландо, штат Флорида, чтобы насладиться Disney World, Sea World и Circus World. Уже на борту самолета я понял: что-то безнадежно не так.

В голове у меня происходила невообразимая путаница, и, как ни сильна была моя тревога в прошлом, она не шла ни в какое сравнение с тем, что я чувствовал в ту минуту. Ощущения были настолько ужасны, что я, конечно, должен был бы понять: это лекарство – катастрофа; но у меня не было опыта, и я подумал: возможно, так и должно происходить, пока не привыкну к лекарству.

Контраст между тем, что мы должны чувствовать в Диснейленде, и тем, что чувствовал я, оказался столь чудовищным, что ошеломил меня. Я не раз был готов разрыдаться, но, когда мы выехали из Диснейленда, я слетел с катушек. Я попросил жену остановить машину на аварийной полосе, – я вышел из машины и «сломался», у меня случилась настоящая внутренняя поломка.

Я вернулся в Бостон совершенно потрясенный, но решительно настроенный, во-первых, никогда больше не принимать лекарства, а во-вторых – докопаться до сути своих проблем. Так я стал в некотором роде исследователем в мире психического здоровья. Поначалу я чувствовал, что только люди с глубокими расстройствами психики ходят к психотерапевтам, а поскольку я был не настолько уж плох, то и пути успокоения и исцеления искал другие.

Пособия из разряда «помоги себе сам» выглядели привлекательно на старте, но мне было трудно отождествить себя с теми краткими описаниями, которые обычно в них приводились, а обязательные для всякого бестселлера семь (или восемь, девять, десять) верных шагов к счастью всегда казались мне глуповатыми.

Я услышал о соконсультировании от коллеги с другой кафедры. У меня вызывали уважение ум этого парня и подкупающая откровенность его рассказа о жизненных проблемах, вынудивших его прибегнуть к совместному консультированию. Вроде бы он даже утверждал, что соконсультирование спасло ему жизнь.

Как бы то ни было, он ходил на такие встречи несколько лет и рекомендовал мне человека, которому можно было позвонить. Оказалось, что, прежде чем присоединиться к одной из групп, мне следовало пройти собеседование. Я так и не узнал, что должно было оно установить: достаточно ли я дестабилизирован, чтобы получить право на участие, или не слишком ли я сумасшедший, чтобы рассчитывать на их помощь?

Соконсультированием это называлось потому, что наряду с общими встречами группы предполагалась и независимая работа с «партнером». Идея состояла в том, что показателем терапевтического успеха как в группе, так и с партнером было количество слез, которые вы проливали, рассказывая свою «историю».

Предполагалось, что слезы каким-то образом высвобождают всю отрицательную энергию, пригнетающую и угнетающую нас. Мне довелось контактировать с женщиной двадцати с небольшим лет. Мы добросовестно встретились несколько раз в ее квартире, испытывая обоюдную неловкость из-за разницы в возрасте, но никто из нас так и не преуспел в «освобождении», как характеризовали этот процесс руководители группы.

Как все страдающие депрессией, я потратил много времени в те годы на выяснение ее причин. В начале 1970-х я думал, что нашел достаточно убедительное объяснение. Я был молодым доцентом и изо всех сил старался обеспечить достаточное количество публикаций, чтобы не потерять работу.

В 1977 году мне предстояло, как принято говорить в академической среде, повышение либо увольнение; меня должны были продвинуть или «задвинуть». Словом, в течение шести лет я жил под чудовищным прессом, лавируя между преподаванием, консультированием студентов, работой в кафедральных и университетских комитетах, выступлениями на конференциях с докладами и написанием двух книг, которые надлежало закончить до того, как меня сочтут достойным (или недостойным) тенюре.

Я был уверен, что моя депрессия вызвана этими ситуативными запросами и пройдет, как только я получу постоянную должность. В 1977 году меня повысили, и я обнаружил, что депрессия на самом деле только усугубилась. Это означало, что моя «должностная версия» ошибочна и требуется изобрести новую.

Однако отбросить старую оказалось непросто. Несостоятельность версии подразумевала абсолютно новое и более пугающее объяснение причины депрессии. Теперь приходилось допускать вероятность того, что источником моей болезни каким-то образом могу быть я сам, а не мое социальное положение.

К 1980 году сон, который всегда был главным барометром моего психического состояния, совершенно расстроился. Редкую ночь мне удавалось сносно поспать, большинство же ночей превратились в пытку, проходившую по одному и тому же сценарию. Каждый вечер я чувствовал себя вконец измотанным и надеялся, что хотя бы сон избавит меня от тягостной необходимости тащить себя в новый день.

К тому времени я испробовал все средства для сна, за исключением лекарств по рецептам, – L-триптофан из местного экомагазина здоровой пищи, теплые ванны, медитацию, бокал-другой вина; менял время отхода ко сну, чтобы перезагрузить свои биологические часы.

Самые одинокие часы моей жизни прошли среди ночи, когда, как мне представлялось, все спали. Поскольку я преподаю и утром должен стоять перед 80 студентами, много ночей я провел, терзаясь навязчивым вопросом: как выкручусь «на этот раз»? Хотя меня отчасти и утешала мысль, что до сих пор мне всё же удавалось вести занятия, но одно из коварных свойств депрессии – ты чувствуешь, что каждый ее миг хуже всех предыдущих.

Я сердился на спящих, особенно на свою жену, которая была тут же рядом и так зримо, с такой легкостью достигала того, чего я достичь не мог и в чем отчаянно нуждался. Самые скверные чувства, гнездившиеся во мне, усиливались посреди ночи. Казалось, это истошно вопила моя боль.

Два основных чувства олицетворяли мою депрессию – безумная тревога и ощущение горя. В совокупности эти чувства порождали определенно катастрофические мысли по поводу событий моей жизни, как конкретных, вроде завтрашней лекции, так и менее очевидных, вроде качества моих личных отношений.

Эти мысли ни к чему не приводили, а просто неотступно кружили в моем мозгу. Порой Бог словно придумывал особенно ироничное наказание, и я погружался в сон лишь перед самым рассветом, когда пора было вставать. Наступал день, полный обязательств, которые мне представлялись обременительными и часто непосильными.

Часть моих собеседников, чьи рассказы я приведу в следующих главах, воспринимают депрессию главным образом как разновидность психического расстройства. В моем случае она всегда имела и телесный компонент. Мне виделось, что мой ум каждый день изобретал способы мучить мое тело.

Сегодня мог терзать «комок в горле». Завтра – боль в груди, которую легко можно было принять за сердечный приступ. В другие дни могла изводить свинцовая тяжесть в глазах, раскалывающаяся голова, ноющая боль в щеках, дрожь в руках и ногах или даже всё вместе взятое.

При этом я был бесконечно одинок. Вокруг меня все мирно, жизнерадостно и весело занимались повседневными делами. Я обижался на них за то, что им так легко живется, и чувствовал себя эмоционально совершенно отчужденным. Я злился, потому что они никак не могли понять, что я испытываю.

Само их присутствие только усиливало во мне чувство изолированности. Я никогда не имел серьезных суицидальных побуждений, но в мешанине тех дней и ночей у меня часто возникало ощущение, что моя жизнь не стоит того, чтобы ее длить. В некоторые дни, правда, случались просветы и пробуждалась хрупкая надежда на то, что еще можно выскочить из трудного положения, однако по сути я просто тянул лямку, чувствуя себя еле живым.

В своем рассказе я опускаю все испробованные мною терапевтические средства, начиная от семинаров, посвященных целостному здоровью, до уикендов, сочетавшихся с обучением «реакции релаксации». Следует, однако, упомянуть, что я посетил нескольких терапевтов.

Первым из них была дама со степенью доктора клинической психологии. Поскольку я сам причастен к науке и высоко ценю всевозможные интеллектуальные предприятия, мне показалась интересной перспектива стать «археологом» собственной биографии. Кроме того, я надеялся, что, поняв те обстоятельства моего детства, которые нарушили мою психику, я тем самым исцелюсь.

Под руководством терапевта я проделал несколько интересных упражнений – в частности, просматривал старые фотоальбомы с целью побудить себя к размышлениям о разных перипетиях собственного детства. В итоге это не избавило меня от скверного самочувствия, и я перестал ходить к этой даме.

Я обращался к другим психотерапевтам, считая, что ключ к переменам в том, чтобы найти «правильного врача». После ряда попыток отыскать спасителя я устал пересказывать собственную биографию и основательно усомнился в продуктивности разговоров как способа решить проблему. Каждое новое терапевтическое предприятие начиналось с надежды и заканчивалось разочарованием.

В один из худших периодов своей жизни я прочитал объявление в Boston Globe о том, что больница Маклина в Бельмонте, штат Массачусетс, ищет добровольцев для испытания нового лекарства. Хотя к тому времени я зарекся принимать лекарства, семья и друзья убедили меня участвовать в программе, а мое отчаяние перевесило мое нежелание.

Для участия в этой программе, как и в случае с совместным консультированием, необходимо было пройти предварительное собеседование, на этот раз с психиатром, руководившим исследованием. Помню свой приезд в Маклинскую клинику, которую часто называют Гарвардом психиатрических больниц.

Она и в самом деле производит впечатление университетского кампуса благодаря сочетанию старых и новых зданий и обилию зелени. Тем не менее это была психиатрическая клиника, и я не мог избавиться от чувства, что, оказавшись там, переступил очень важную черту в определении собственной идентичности.

По дороге на собеседование я миновал баскетбольную площадку; помнится, это мне показалось странным, ибо в моем тогдашнем состоянии нельзя было даже помыслить о сколько-нибудь значительных физических усилиях. Неужели здешние пациенты находились в лучшей форме?

Частичный ответ на этот вопрос я получил, пока поднимался по трем лестничным пролетам в кабинет психиатра. На каждом этаже я проходил мимо двери с маленьким прямоугольным окном, позволявшим заглянуть внутрь того, что, видимо, представляло собой «закрытую палату».

Я видел персонал, узнаваемый по связкам ключей и белой униформе, но не заметил ни одного пациента. Было жутковато. Вокруг стояла полная тишина, пациенты не подавали никаких признаков жизни. Где они? Что с ними делают? Что сам я делаю здесь? Как мог я угодить в такое место?

Кабинет, в котором меня принял психиатр, выглядел очень знакомо: он легко мог принадлежать профессору. Доктор Розен, приятный мужчина лет тридцати пяти, непрерывно пыхтел трубкой и демонстрировал манеры человека, полностью расслабленного и отвечающего за собственную жизнь.

Я предполагал, что меня снова попросят вкратце изложить свою биографию, и потому был удивлен, когда понял, что доктора Розена совершенно не интересуют ни мои отношения с родителями, братьями и сестрами, женой или детьми, ни моя работа. Он просто задал ряд вопросов о моих симптомах.

Чувствую ли я себя хуже всего по утрам? Поднимается ли у меня настроение к середине дня? Сразу ли я засыпаю, чтобы только проснуться через час? Часто ли мне удается заснуть между 5:30 и 7:00? И так далее. Его вопросы меня взволновали, потому что попадали, казалось, в самую сердцевину моих чувств и переживаний.

Я был подобен неверующему, который пришел к экстрасенсу, подобравшему столь уместные слова, что они растопили весь скептицизм. В конце 25-минутного собеседования Розен произнес волшебные слова: «Думаю, я смогу вам помочь». Действенность заданных им вопросов (по-видимому, основанная на аккумулированных научных знаниях и богатстве клинических данных) вдохнула в меня новую надежду.

Тогда я еще не сознавал ясно, что мои отношения с Розеном и больницей Маклина знаменовали собой начало нового этапа в моих отношениях с болезнью. Я уже вступил на путь социализации, влекущий за собой приверженность медицинской модели депрессии. Окончательный вердикт Розена гласил, что испытание Имипрамином, одним из самых эффективных и широко используемых тогдашних антидепрессантов, поправит мое состояние.

Кроме того, весь процесс явно предполагал, что мое расстройство – биологической природы. Цель лечения заключалась в увеличении уровня норэпинефрина в моем мозге, а частые анализы крови, которые я сдавал, убедили меня в том, что мое лечение по существу такое же, как у диабетиков, внимательно следящих за уровнем инсулина.

Как участник исследования, я раз в неделю заполнял анкету, чтобы определить, облегчаются ли симптомы депрессии. Одновременно в лаборатории внимательно следили за всеми моими показателями. От приема Имипрамина, как и предупреждал доктор, у меня возникло ощущение, будто мой рот набит ватой.

Я принимал Имипрамин больше года. Однако мне пришлось смириться с тем, что, хотя препарат и облегчал мои симптомы, он не стал моим пропуском в нормальную жизнь. Попутно я узнал, что психофармакологи весьма заинтересованы в испытаниях всё более новых поколений лекарств, которые наконец дадут желанный результат.

Поэтому в течение следующих нескольких лет я принял невообразимый коктейль лекарств, порой страдая от ужасных побочных действий, как некогда в Орландо. Однако теперь я уже был достаточно искушен и не терпел лекарство, если мне чудилось, что оно отгораживает меня, как стеклянная стена, от людей либо делает меня импотентом, или если я стремительно набираю вес, или испытываю какие-нибудь очень неприятные симптомы.

Всё это время мне приходилось бороться с очевидным противоречием между моим профессиональным опытом социолога и решением принимать лекарства. Один из главных тезисов моей дисциплины состоит в том, что судьбу человека определяет не биология, а культура.

Этот тезис я отстаивал в своем вводном курсе социологии. Я также вполне разделял доводы социологов 1960-х годов, писавших о том, что понятие психического заболевания – миф. Они утверждали, что психическое заболевание – это не более чем политическая категория, что у каждого человека есть «проблемы в жизни» и что надо упразднить произвольно навязанный и вредный ярлык болезни.

Социологи в силу своей профессии предпочитают искать источник индивидуального «недуга» в общественном устройстве, а не в биологических аномалиях. Всё это я знал и нередко терялся, гадая, что в моей депрессии было от природы, а что – от воспитания. Сведения о том, что лечение антидепрессантами может наносить урон человеческому мозгу, тоже не особенно помогали.

Эти подробности моей истории утратили для меня актуальность примерно в 1986 году. Тем не менее даже сейчас, когда я пишу эти строки, я чувствую себя эмоционально разбитым после еще одной типичной паршивой ночи без сна. Около восьми месяцев назад, движимый всё тем же отчаянием, я попробовал очередное лекарство – Доксепин.

Сначала он творил чудеса. Едва ли не сразу после того, как я проглотил первую пилюлю, моя тревога заметно уменьшилась. Через несколько дней изменился паттерн засыпания. В иные ночи я хорошо спал и просыпался без тревоги, отдохнувшим, мне не терпелось приступить к делам.

Это было изумительно: почудилось на миг, что я снова в норме, о которой давно забыл. Разумеется, я благодарен за те ночи и дни, но чудо длилось недолго. Возможно, биохимическая революция в психиатрии рано или поздно приведет к появлению пилюли (сегодня некоторые верят, что это Прозак), которая раз и навсегда решит проблемы вроде моей. Это было бы превосходно, но я считаю это маловероятным.

В некотором смысле мне всё же повезло. Несмотря на то что из-за депрессии я периодически ощущал свою жизнь как никчемную, семье грозил хаос, а преподавание и работа над книгой казались непосильными, – я не потерял ни семью, ни работу, ни, если на то пошло, свою жизнь.

В 51 год я капитулировал перед депрессией, то есть перестал верить, что когда-нибудь полностью избавлюсь от этой «болезни». Для меня депрессия – разновидность хронического заболевания, что-то вроде психического артрита, то, с чем просто приходится жить.

Один из способов справиться с личной проблемой – написать о ней. Я убежден, что писательство действительно обладает значительной терапевтической ценностью. Как социолог, я считаю себя избранником, которому посчастливилось заниматься важными для собственной жизни темами и проблемами.

Социология, оставаясь средством разрешения личных затруднений, проводит исследования, способствующие более глубокому пониманию человеческого поведения. Мысль о том, что искать важные исследовательские проблемы надобно в себе самом, принадлежит Чарльзу Райту Миллсу, писавшему в книге «Социологическое воображение», что социологи «переводят частные проблемы в разряд общественных».

Если вы разводитесь, это ваша личная проблема. Но если половина браков в Америке распадается, развод становится вызовом обществу. Если вы остались без работы, это ваша личная проблема. Но, опять-таки, когда уровень безработицы достигает двузначных цифр, она, безусловно, становится вызовом обществу.

Депрессия, вне всяких сомнений, очень серьезный вызов обществу. По оценкам Американской психиатрической ассоциации, более 10 миллионов американцев страдают от тревожных расстройств и почти столько же – от депрессии. Газеты буднично сообщают, что до 15 % населения США нуждается в лечении от «аффективных расстройств».

Если эти цифры верны, то заболевания депрессией превысили эпидемиологический порог. Как социолог, я склонен смотреть на такие подсчеты критическим взглядом. Строго говоря, депрессия была «открыта» в последние два десятилетия. Бегло взглянув на «Путеводитель читателей по периодической литературе», мы увидим, что 20 лет назад журнальные публикации о депрессии можно было сосчитать по пальцам.

Теперь их число зашкаливает. Столь широкое освещение в прессе совпало с революцией в психиатрии, идентифицирующей депрессию с биохимическим заболеванием, лучше всего излечиваемым медикаментами. В таком случае цифры, публикуемые в газетах, могут быть результатом того, что некоторые социологи называют «медикализацией общества».

Число страдающих от депрессии, возможно, просто обусловлено самим определением, которое влиятельная группа – а именно врачи – дает депрессии. Сделав эту оговорку, я вынужден признать: огромное число американцев и в самом деле испытывает душевные страдания.

При такой распространенности депрессии неудивительно, что ученые-медики и социологи пытаются понять ее причины и предложить способы борьбы с ней. Начав писать о депрессии, я тут же нашел с помощью автоматизированного поиска около 500 исследований на эту тему в области социальных наук только за последние несколько лет.

Ученые связывали частоту заболевания депрессией со всеми мыслимыми социальными факторами. Скажем, на основании того, что у женщин уровень депрессии в два раза выше, чем у мужчин, усматривали связь депрессии с гендерными ролями, структурой семьи, бесправием, воспитанием детей и т. п. Можно найти работы, которые обнаруживают причины депрессии в том числе и в возрасте (особенно подростковом и преклонном), безработице, соматических заболеваниях, инвалидностях, насилии в детстве, этнической и расовой принадлежности, вхождении в определенную социальную группу.

Еще один аспект данной литературы – эффективность социальных программ или мер, направленных на уменьшение последствий депрессии. Конечно, одна только медицинская литература включает сотни исследований по использованию разного рода лекарств для лечения депрессии.

Впрочем, какими бы ценными ни казались эти исследования, в них упущено нечто очень важное. На мой взгляд, человеческий опыт нельзя понять, не оценив его с точки зрения субъекта этого опыта. Говоря языком социальной психологии, необходимо «примерить роль» тех, чье поведение и чувства мы хотим понять.

Основной недостаток едва ли не всех исследований, посвященных депрессии, заключается в том, что мы слышим в них голоса армии экспертов по психическому здоровью (докторов, медсестер, социальных работников, социологов, психотерапевтов) и не слышим голосов самих депрессивных людей.

Мы не чувствуем, что такое депрессия, не знаем, что значит получить «официальный» диагноз или чтó живущие с депрессией думают об экспертах по ее лечению. Не знаем мы и о том, какое значение придают пациенты приему психотропных препаратов, согласны ли они с метафорами болезни, описывающими их состояние, как они вырабатывают механизмы психической адаптации и как, на их взгляд, депрессия влияет на отношения с близкими, на профессиональные навыки и карьерные устремления.

Абсурдность этого упущения бросилась мне в глаза, когда я наткнулся на «Журнал аффективных расстройств» – периодическое издание, выписываемое библиотекой Бостон-колледжа с 1987 года. Во всех имевшихся там 12 выпусках нет ни одного слова, сказанного человеком, живущим с депрессией.

Кто-то некогда сравнил социальную статистику с людьми, которым утерли слезы. Этот образ как нельзя более уместен, когда мы пытаемся понять, что такое депрессия. Есть что-то расчеловечивающее и искажающее в подходе «ученых» социологов, сводящих необычайно трудный человеческий опыт к показателям, причинно-следственным моделям и статистическим корреляциям.

Конечно, такие исследования нужны, однако достичь эмпатического понимания депрессии можно лишь при одном условии – если мы вспомним о людях. Исследование эмоционального расстройства, которое игнорирует человеческие чувства, кажется, мягко говоря, неполным.

Основная задача этой книги – позволить людям рассказать о том, как депрессия повлияла на их жизнь, чувства, отношения и мировосприятие. Некоторые писатели, такие как Сильвия Платт, Нэнси Мэрс, Уильям Стайрон и Элизабет Вюртцель, пытались описать свою борьбу с депрессией.

Но их свидетельства, очень поучительные сами по себе, не опирались на систематически собранные данные и не ставили своей целью выявить основополагающие паттерны развития депрессии. Я решил углубленно проинтервьюировать 50 человек, у которых «официально» диагностировали депрессию и которые вследствие этого оказались вовлечены в сферу профессиональной деятельности врачей-психиатров.

Я рассматриваю углубленные интервью как направляемую искусную беседу, требующую особой чуткости и понимания того, когда нужно задавать определенные вопросы, когда следует вести респондента, когда – считаться с его потребностью в конфиденциальности. Каждое из этих интервью раскрывает уникальную историю и в то же время выявляет общие проблемы в жизни депрессивных людей. Все эти интервью заставляли меня восхищаться мужеством тех, кто противостоит депрессии с ее безмерной изнурительной болью.

Своих собеседников я находил разными путями. Первые интервью проводил с близкими знакомыми, в жизни которых, как я знал, случались длительные периоды депрессии. Объявления размещал в местных газетах и получил на них некоторое количество откликов. Наконец, после каждого интервью я предлагал собеседникам рассказать о моем исследовании их друзьям, тоже имевшим опыт депрессии, и сообщить имена желающих участвовать в нем.

Как и в любом проекте, основанном на подробных интервью, эта выборка не претендует на статистическую репрезентативность. Тем не менее я уверен, что недостаточный охват моей выборки с лихвой компенсируется более глубоким проникновением в проблему моих респондентов.

Записанные интервью длились обыкновенно от полутора до трех часов. В нескольких случаях понадобилось повторное интервью, настолько сложным и ярким оказывался опыт моего визави. В начале беседы я просил собеседника или собеседницу очертить историю своей жизни с депрессией «с того момента, когда вы впервые поняли, что с вами что-то не так, даже если первоначально и не связывали проблему с депрессией».

Этот общий вопрос обычно вводил в разговор, дававший сведения следующего рода: объяснение депрессии; опыт госпитализации; суждения о том, следует ли считать депрессию болезнью; чувства, испытываемые к специалистам-психотерапевтам; влияние депрессии на отношения с семьей и друзьями; влияние депрессии на работу; чувства по поводу применяемых психотропных препаратов и стратегии психической адаптации.

Не знаю, какую часть информации от меня утаивали, но меня поразило, насколько искренне большинство интервьюируемых говорили о своем опыте, включая такие тяжелые темы, как насилие над детьми, наркомания, профессиональная несостоятельность, распавшиеся отношения и попытки самоубийства.

Не раз, когда мои визави вспоминали об особенно болезненных случаях, интервью перемежались слезами. В конце беседы я всегда оставлял респондентам время «переварить» наш разговор и поделиться впечатлениями. Практически все благодарили за возможность рассказать свою историю, многие признавались, что интервью по-новому осветило их жизнь.

Часть собеседников подчеркивали, что их участие в исследовании было вызвано желанием, чтобы и другие услышали и поняли, что такое депрессия. Похожие чувства выразила 41-летняя женщина-пекарь, которая рассказала мне, почему откликнулась на мое объявление в газете.

Я подумала: может быть, смогу сказать что-то, что поможет тем, у кого депрессия… [Я хочу] призвать людей смелее проявлять свою отзывчивость, [чтобы другие] видели: между нами существует связь, и мы влияем друг на друга. Я хочу, чтобы люди услышали: часть проблемы депрессии – это изоляция, и каждый может как-то вмешаться.

[Я хочу, чтобы люди ощутили], у них есть на это право… каждый может что-то сделать, каждый человек, вероятно, знает кого-то в депрессии, и каждый на что-то способен – ну, стать чуточку добрее или что-то в этом роде. Это может реально изменить ситуацию.

В этом отклике тоже подчеркивается, что депрессия – болезнь изоляции. Один из моих собеседников, чьи слова вы еще услышите, охарактеризовал депрессию как «предельное сужение, сжатие личности… Скукоживание внутри себя, взрывная волна, направленная внутрь».

Во время депрессии люди ужасно мучаются из-за того, что отрезаны от других, и тем не менее чувствуют необходимость самоизолироваться. Парадокс заключается в том, что жертвы депрессии жаждут общаться, чувствуют себя покинутыми и изолированными и всё же оказываются неспособными к спокойным, без надрыва, отношениям с другими.

Я надеюсь, эта книга уменьшит изоляцию и одиночество, 1) позволив страдающим депрессией увидеть, как зачастую схожи их переживания, 2) помогая профессионалам взглянуть на мир глазами их пациентов и 3) давая семьям и друзьям депрессивных людей более ясное понимание их трудного положения.

Ранее я уже отмечал, что субъектный, эмпирический или личностно-центричный подход к депрессии игнорируется и что это упущение стало одним из мотивов и оснований моего исследования. Но для того, чтобы оно имело социологическую ценность, необходимо нечто большее, чем актуальная тема и задачи познавательного характера.

Это хорошая отправная точка, но важность и жизненность научной работы зависят от того, как она теоретически истолковывает исследуемую тему. Осмысление процесса или ситуации требует, как в любой социальной науке, концепции, упорядочивающей факты и размышления.

Анализ, предлагаемый в этой книге, основывается на «теории символического интеракционизма». Основной принцип символического взаимодействия состоит в том, что все объекты, события и ситуации обретают свое значение в процессе интерпретации их людьми.

Значения объектов, событий и ситуаций не встроены в них изначально, а представляют собой продукт нашей реакции на них. В этом отношении весь человеческий опыт есть непрерывное упражнение в смыслообразовании. Социальные психологи допускают, однако, что некоторые социальные ситуации по своей природе более многозначны, чем другие, и, следовательно, их интерпретация требует бóльших усилий.

Помимо того, что депрессия как предмет изучения притягивает меня в личном плане, она как таковая требует объективной рефлексии по поводу идентичности и личностной трансформации. Вопросы, связанные с происхождением личности, ее влиянием на поведение, ее изменениями с течением времени, – самые важные в социальной психологии.

Поскольку депрессия часто отождествляется именно с болезнью личности, она представляет собой, по сути, образец, наглядно демонстрирующий, как люди приходят к определению болезни и в соответствии с этим перестраивают потом свою идентичность.

Мне представляется, что любые усилия установить причины депрессии обречены на провал: для этого депрессия слишком сложна. Однако вполне допустимо с помощью социологического исследования узнать, как депрессивные люди пытаются сладить со своей жизнью. Моя собственная биография подтверждает, что жить с депрессией, не строя теорий о ее причинах и способах справиться с ней, невозможно.

Наша жизнь включает в себя периодическую самопереоценку: кто мы и куда идем? Известно высказывание Кьеркегора о том, что жизнь можно понять, лишь оглянувшись назад, но прожить ее нужно, глядя вперед. Хотя мы постоянно себя восстанавливаем, драматические эмоциональные проблемы требуют от нас немалых усилий, чтобы понять, как нас формирует прошлое и чего нам ждать от будущего.

Анализ данных в следующих главах показывает, что опыт депрессии в большой степени связан с интерпретацией нашего прошлого «я», привыканием к нынешнему «я» и попытками построить будущее «я», которое будет «работать» лучше. Депрессию, как и другие болезни, изменяющие нашу жизнь, отличают критические или переломные моменты в самовосприятии.

Социолог Ансельм Страусс характеризует критические моменты идентичности как жизненные моменты, когда мы начинаем видеть себя в совершенно новом свете. Это те моменты, когда «наступает критическая ситуация, заставляющая нас признать: „я уже не тот, кем был раньше“». Депрессия, как явствует и из моей краткой автобиографии, нередко приводит именно к такому переосмыслению себя самого.

Я уже не претендую на разрешение загадки депрессии. Кроме того, и ни одна книга не может претендовать на всестороннее освещение опыта депрессии. Границы моего исследования в значительной мере определяются свидетельствами моих собеседников. Все, что они мне рассказали, я попытался охватить, соответствующим образом организовав материал. Разрешите в завершение главы 1 вкратце изложить план, которого я старался придерживаться, передавая их опыт.

В главе 2 («Диалектика депрессии») моей целью было предоставить слово тем, кто говорит изнутри опыта депрессии. Уже вначале, приступая к своему исследованию, я решил писать о сущностном характере депрессии, о том, что это за ощущение. Одна из коллизий, связанных с депрессией, возникает вследствие непонимания депрессии теми, кто ее никогда не испытывал.

Чувство бессилия, свойственное людям с клинической депрессией, вызывает у окружающих желание убедить их в том, что можно (и должно) «встряхнуться», «взять себя в руки», «мыслить более позитивно» и т. д. Я хочу, чтобы те, кто говорит нечто подобное, услышали, каково «на самом деле» жить с депрессией.

Хотя основная цель главы 2 – свидетельства о депрессии из первых рук, в ней (как и во всей книге) присутствует академическая повестка дня. В этой главе я анализирую тему, неотступно, раз за разом возникающую в моих беседах с депрессивными людьми: депрессия – это болезнь изоляции, недуг разъединения.

Как в общественной жизни, так и почти во всяком авторитетном социологическом анализе сложность ситуации лучше всего передает парадокс. Парадокс, который мы рассмотрим в главе 2, заключается в том, что депрессивные люди жаждут общения и в то же время неспособны его поддерживать.

Боль, порождаемая депрессией, чаще всего возникает из-за осознания того, что человеческие отношения могли бы помочь человеку почувствовать себя лучше, но в разгар парализующего приступа депрессии они кажутся невозможными. Ты словно умираешь от жажды, глядя на стакан воды, до которого нет сил дотянуться.

Глава 3 («Болезнь и идентичность») продолжает развивать ключевую мысль, что депрессия – это состояние личности. Поскольку осознание человеком себя как депрессивного происходит предсказуемым образом, мы можем говорить о депрессивной карьере с вполне различимыми этапами.

Социологи удачно использовали понятие карьеры для обозначения целого ряда происходящих с человеком процессов. Я нахожу наиболее подходящим для моих целей данное Эвереттом Хьюзом определение карьеры как «движущейся перспективы, в которой человек видит свою жизнь в целом и интерпретирует смысл своих атрибутов, действий и того, что с ним происходит».

Из опыта моих собеседников явствует, что в развитии депрессии существуют закономерности, но время, в течение которого люди пребывают в каждой отдельной ее фазе, сильно разнится. Некоторые (и я в их числе) жили годами с недугом прежде, чем идентифицировали себя с депрессивными.

Другие пришли к такому выводу гораздо быстрее. Эти различия зависят от того, случается ли первый эпизод «острой» депрессии в детстве или позднее, характеризуется ли депрессия ярко выраженными эпизодами или обретает хроническую форму болезни. Несмотря на различия, все респонденты в этом исследовании дали четкие описания поворотных моментов своей идентичности в эволюции осознания депрессии.

В наши дни практически все, у кого диагностировали клиническую депрессию, лечатся антидепрессантами. В главе 4 («Значение лекарств») речь пойдет о символических значениях, приписываемых приему антидепрессантов. Моя собственная история подтверждает, что, впервые решившись прибегнуть к лекарствам, люди не просто бездумно выполняют предписания врача.

На самом деле готовность пациента начать медикаментозное лечение и следовать ему подразумевает широкий процесс переосмысления происходящего, в том числе и вопросов, связанных с приемом препаратов и признанием себя больным, с побочными действиями лекарств и отношением к врачам, с оценкой их профессиональной компетентности и неопределенностью причин собственной проблемы.

Большинство моих собеседников первоначально сопротивлялись приему лекарств, но в конечном счете их вынудили к ним прибегнуть, а затем и согласиться с тем, что их проблема имеет биохимическое объяснение. В главе 4 я описываю процесс социализации, посредством которого человек превращается в пациента и в конце концов усваивает медицинский взгляд на природу депрессии.

Глава 5 посвящена «Выживанию и адаптации». Она продолжает и расширяет начатый в главе 3 анализ этапов, связанных с построением идентичности больного. Но если в главе 3 мое внимание сосредоточено на изменениях в сознании и восприятии, происходящих по определенному образцу, по мере того, как человек осмысливает свой психический недуг, то в главе 5 меня интересует действие – то, как человек совладает с болью, которую в итоге именует клинической депрессией.

Депрессия накрывает целиком того, кто ею страдает, и эмоциональная боль, как и всякая другая боль, настойчиво требует от него каких-нибудь действий, чтобы облегчить ее. По сути, каждое из 50 интервью, проведенных для этого исследования, от начала до конца представляет собой историю адаптации.

С того момента, когда человек признаёт, что с ним что-то не так, он начинает прилагать усилия к тому, чтобы уменьшить свои страдания. Способы, которыми он пытается справиться с болью депрессии и научиться с ней жить, зависят от того, как он понимает ее в данный конкретный момент времени.

Вопросы, затронутые в главе 5, создают задел для обсуждения темы «Семья и друзья» в главе 6. Депрессия – в буквальном смысле заразная болезнь. Она «заражает» всех, кто находится рядом с депрессивным человеком. Чтобы понять опыт депрессии, не в последнюю очередь следует принять во внимание реакцию «нормальных» людей на депрессию своих близких и друзей.

Несомненно, очень важной стороной моей депрессии было ее воздействие на мою жену и двоих детей. Последние два десятилетия меня очень беспокоило, как отразилось на взрослении моих детей – сына, которому сейчас 23 года, и 20-летней дочери – пребывание рядом с непредсказуемым, безумно раздражительным и слишком часто недоступным родителем.

В главе 6 поставлена и более специфическая аналитическая задача – определить границы участия и сочувствия к депрессивному человеку со стороны окружающих. Перед тем, у кого близкий друг или член семьи болен, встает сложная проблема – определить посильную и правильную меру помощи, заботы и сопереживания, которую можно предложить.

При недостаточной вовлеченности он рискует не выполнить свои обязательства, при чрезмерной – заразиться унынием и болью больного. Кроме того, я считаю, что мера сочувствия и помощи будет варьироваться в зависимости от социального статуса вовлеченных лиц.

Следуя предложенной в предыдущих главах системе представления данных, я рассматриваю в главе 6 четыре «конкретных случая». Эти четыре свидетельства о заботе и преданности помогут выявить различия в требованиях к супругам, родителям, детям и друзьям страдающего от депрессии человека.

Несколько лет назад Чарльз Райт Миллс говорил, что большинство членов общества с большим трудом связывают личные бедствия с крупными историческими переменами и институциональными противоречиями, на фоне которых и в связи с которыми протекает их повседневная жизнь.

Действительно, мои собеседники видели источник личных проблем исключительно в повседневных обстоятельствах своего непосредственного опыта, а то и вовсе только в себе самих. Осознание ими источника собственной депрессии редко подразумевает устройство общества в целом или влияние на их психическое благополучие масштабных культурных изменений.

Трудно объяснить колоссальный скачок в распространении тяжелой болезни исключительно хрупкостью личности. Если наша личность становится всё более уязвимой для болезни, нужно обратить взор на более значимые социальные условия, служащие фоном этой прогрессирующей «психологической» проблемы.

Многие американцы отдаляются от общественных институтов и друг от друга. В бедных кварталах американских городов происходит гипергеттоизация, которая приводит к куда более глубокой изоляции бедных людей и меньшинств, чем когда-либо прежде.

Традиционная семья уходит в небытие и всё реже служит «приютом в бессердечном мире». Профессиональные структуры всё чаще ориентируются на поденных работников, и по отношению к ним компании не чувствуют никаких обязательств. Более того, этика индивидуализма, этот прославленный в Америке краеугольный камень свободы, приобрела радикальный характер, разрушающий социальные скрепы.

Хотя большинство интервьюируемых в этом исследовании никак не соотносили свои аффективные расстройства с социальными метаморфозами вроде тех, что я отметил выше, некоторые из них всё же как будто понимали, что подобные факторы могут быть причастны к их жизненным трудностям.

Один из респондентов изобразил свою жизнь в терминах фундаментального разобщения. Эл работает сторожем в пакгаузе в бостонском порту. Он считает себя пожизненным одиночкой, рано порвал с семьей, никогда не имел друзей, которых стоило бы помнить, с трудом сходился с женщинами и всю жизнь кочевал с одной работы на другую, живя в одноместных номерах в гостиницах для бездомных.

Особенность депрессии в Соединенных Штатах – в отсутствии чувства общности. ‹…› Мы не люди. Мы коллектив… и никто никому ничего не должен. ‹…› Это такое жесткое общество. Короче, когда ты бездомный, меня это не трогает. Ты заразился СПИДом, а мне всё равно.

В Англии говорят: «Всё в порядке, Джек». Типа «каждый сам за себя, Джек». И в этом смысле Соединенные Штаты для меня – варварское общество. Такая пугающая пустота, что даже нормальные люди начинают мыслить как социопаты. [Мужчина, сторож, 33 года]

Слова Эла указывают на необходимость исследований для установления связи между опытом депрессии и структурными факторами, обусловливающими ослабление социальных отношений – как между отдельными людьми, так и между людьми и обществом. В главе 7 я утверждаю, что только с помощью такого анализа мы можем надеяться постичь связь между личными проблемами и социальными факторами, действующими «у нас за спиной».

Некоторых читателей эта книга, вероятно, разочарует, потому что я не стремлюсь дать Теорию, объясняющую причину (или причины) депрессии и указывающую верный способ избавиться от нее. Эта книга не о причинах депрессии и не о ее исцелении. Я уже говорил выше, что, на мой взгляд, бесчисленные пособия из серии «помоги себе сам», которые можно обнаружить в разделах книжных магазинов, посвященных эмоциональным недугам, оказывают дурную услугу, предлагая смехотворно простые решения чрезвычайно сложных проблем.

Я сомневаюсь, что тайна депрессии вообще будет разгадана и мы когда-нибудь разберемся в коллизиях между природой и воспитанием, которые иногда делают людей безнадежно несчастными. В этой книге я просто пытаюсь понять моих собеседников, а причин и способов лечения касаюсь лишь постольку, поскольку они сами заговаривают о них.

Моя основная цель довольно проста – осмыслить феномен депрессии, однако и мои личные мытарства, и вся моя жизнь, отданная постижению человеческого поведения, наводят на мысль, что даже это желание, возможно, не такое уж скромное. Говорят, чем больше учишься, тем сильнее осознаёшь глубину своего незнания.

Весь мой профессиональный опыт социолога убеждает в справедливости этой мысли. Чем больше я узнаю о поведении, мироощущении и эмоциях человека, тем больше восхищаюсь невероятным разнообразием и сложностью его поступков, мыслей и чувств. То, что социологи до сих пор не выработали четких законов общественной жизни, объясняется отнюдь не отсутствием у них усердия, адекватных методов или интеллектуальной мощи.

Проблема в том культурном парадоксе, с которым им приходится иметь дело: люди создают социальные миры и сами же меняются под воздействием собственных новаций. Общества и каждый человек в отдельности участвуют в непрерывном, нескончаемом процессе взаимного преображения.

Сложность общественной жизни и человеческого поведения требует и серьезного внимания к упоминавшейся выше концепции, согласно которой ничто человеческое не обладает изначально встроенным значением. Люди живут в мире символов в том смысле, что именно они наделяют всё в своей жизни тем или иным значением.

Эрнест Беккер тонко подметил: «Природа оделяет всё живое H2O, но только человек способен создать мир, где „святая“ вода оказывает особое живительное действие». Такое неуемное, искусное символическое творчество означает, что всякий человеческий опыт (болезнь – прекрасный пример) в разных культурных мирах принимает разные формы.

И меня совершенно не удивляет открытие антропологов, что в разных обществах депрессии придают абсолютно разные значения. Я исхожу из того, что любой опыт болезни познаётся в точке пересечения тела, разума, личности и общества. На первый взгляд, это чрезвычайно сложная задача.

Надеюсь, теперь понятно, почему я не согласен с ходом современной дискуссии о депрессии в Соединенных Штатах. Газеты постоянно публикуют статьи или советы по поводу депрессии. Во многих городах медицинское тестирование на выявление депрессии проводят в торговых центрах.

В рекламном ролике по телевидению Джоан Риверс рассказывает, что депрессия излечима – просто позвоните, когда почувствуете отчаяние. Однако самым значительным событием последних лет стало появление Прозака. В прошлом году я видел выступление Бетт Мидлер в концертном зале Радио-сити в Нью-Йорке: в числе шуток, вызвавших громкий смех в начале шоу, была и такая:

«Время пролетает незаметно, когда вы на Прозаке». Подобные шутки могут возникнуть, когда медикаментозная модель уже внедрилась в общественное сознание через статьи в национальных журналах вроде Time и Newsweek.

В этих журнальных историях часто говорится, что открытие лекарства от депрессии – дело ближайшего времени. Они описывают депрессию как сугубо биологическое заболевание, лучше всего излечиваемое антидепрессантами вроде Прозака, суля «дивный новый мир», в котором мы будем выбирать себе личность так же, как выбираем, например, одежду в универмаге.

Прозак и другие препараты замечательно помогают некоторым людям, но тезис, что депрессия – целиком вопрос биологии, непомерно раздут и представляет собой разновидность детерминизма, который я нахожу неприемлемым. Простые рецепты и теории соблазнительны, поскольку они предлагают ясные и аккуратные объяснения.

Проблема в том, что социальная реальность – весьма неустойчивая штука, и простые рецепты редко дают ключ к ее пониманию. Свою книгу я рассматриваю, в сущности, в качестве противоядия от слишком поверхностных биологических истолкований депрессивного расстройства.

Бесспорно, у плохого самочувствия есть биологические предпосылки. Однако предполагать на этом основании, что депрессия объясняется скверной биологией, – значит вводить в заблуждение. Как социолог, пишущий о депрессии, я, помимо прочего, призываю быть предельно осторожными в увлечении теориями, которые объясняют происхождение болезни каким-то одним фактором.

Однако с моей стороны было бы ошибкой считать, что все до одного медики капитулировали перед биологически-редукционистскими теориями депрессии. Приведу слова одного из анонимных рецензентов, ознакомившихся с планом этой книги в самом начале моей работы над ней.

Обычно издательство посылало экземпляры глав на отзыв к моим коллегам-социологам, но один рецензент оказался психиатром, и он полностью разделил мои сомнения по поводу направления, которое приняла современная медицинская мысль в отношении депрессии.

Психиатры часто упускают из виду, что исследование нейромедиаторов – это только эвристический инструмент. Полученные с его помощью знания о лекарствах позволяют нам вмешаться в самых экстремальных случаях, когда нужно облегчить непомерные страдания человека.

Благодаря этому облегчению пациенты могут найти настоящую, более действенную помощь в мире социальных и личностных смыслов и отношений. Ошибка профессионалов не в том, что они опираются на биологические исследования и используют полезные препараты для лечения, например, клинической депрессии, а в том, что они постепенно сводят объяснение того, что такое депрессия, исключительно к биологическим и фармакологическим составляющим.

Я допускаю, что в один прекрасный день у многих форм депрессии будут обнаружены общие биологические признаки (например, снижение уровня серотонина в некоторых областях коры головного мозга). Но я убежден, что это лишь «признак» депрессии, а не ее «смысл».

В завершение еще одно соображение о моей роли автора и исследователя. Я считаю главной своей задачей дать высказаться собеседникам; их мысли, чувства и переживания – душа этой книги. Разумеется, я мог передать только часть того, что они мне рассказали.

Объем данных вынуждал меня проявлять избирательность, решать, какие части их свидетельств представляют наибольшую ценность. Принимая это решение, я старался бережно отнестись к ярким, разнообразным, сложным и тонким оттенкам их жизни. Я знаю, что мудрость, заключенная в каждой из этих историй, значительно облегчала мне жизнь.

Поговорим о депрессии. признать болезнь. преодолеть изоляцию. принять помощь