Персонализация и деперсонализация в юридической речи — русистика и компаративистика — гаоу во мгпу
Введение. Целью представленного в статье исследования является реконструкция феноменов персонализации и деперсонализации как когнитивных моделей вторичной концептуализации семантической категории лица в юридической речи, а также анализ лексических средств формирования этих моделей. Теоретическим основанием работы служит учение о когнитивном содержании слова, или теория концепта как «константы культуры» (Ю.С. Степанов.), позволяющее рассматривать семантику слова не только в речевом, но и социокультурном контексте, в частности привлекать для описания его семантической структуры понятия и модели картины мира и дискурсивные практики.
Методология. В работе используются методы когнитивного анализа лексических единиц, сложившиеся и апробированные в многочисленных работах зарубежных и отечественных лингвистов: Дж. Лакоффа, М. Джонсона, А. Вежбицкой, Ю.С. Степанова, Н.Д. Арутюновой, Ю.Д. Апресяна, И.А. Стернина и др.
Учение о концепте предполагает рассмотрение слова как знака некоего культурно закрепленного содержания (концепта), открывающего в семантической структуре слова такие области смысла, которые формируются в результате его социокультурного функционирования за весь период его существования: от происхождения до развития в нем многозначности и формирования традиции многоаспектного его использования. Поэтому когнитивный анализ слова, как правило, включает целый ряд соответствующих исследовательских операций: обращение к этимологии слова – первичному этапу категоризации представлений об обозначаемом объекте, анализ его экстенсионала на основе как можно более широкого спектра употреблений (многозначность признается одним из главных признаков концептуализации слова), исследование роли данного слова в формировании языковой и / или культурной картины мира. Именно такой анализ (от этимологии, семантики и словоупотреблений к дискурсивной характеристике слова) выводит к реконструкции концепта и предложен Ю.С. Степановым в качестве способа выявления «констант культуры» и «лингвистической философии» [Степанов 2004: 7–8]. Представленное в данной статье исследование ориентировано, главным образом, на это направление когнитивной методологии.
Объектом изучения является функционирование наименований лиц и отдельных лексем, обозначающих человека, в юридической сфере. Предмет исследования – явления вторичной концептуализации данной лексики, двух ее моделей – персонализации и деперсонализации.
Понятие персонализации использовано в работе в значении одного из направлений выражения представлений о человеке и является в некотором смысле терминологической вольностью авторов, поскольку, во-первых, сам термин заимствован из психологии, где он обозначает одно из явлений становления личности, связанное с саморефлексией, и, во-вторых, в когнитивной лингвистике используется смежное понятие персонификации [Лакофф, Джонсон], обозначающее представление неодушевленных объектов как антропоцентрических. Понятие персонификация вполне может быть использовано и в данном исследовании, но не принято за основное, поскольку традиционно его значение (олицетворение) не экстраполируется на язык в целом, а сводится, как правило, к изучению тропов художественной речи.
Поскольку оба термина: персонализация и персонификация – имеют общую концептологическую основу – понятие личность, в анализе наименований антропоцентрических объектов их можно признать синонимичными. В данной статье под персонализацией понимается использование наименований лиц для обозначения неодушевленных объектов и абстрактных понятий. Этой тенденции противостоит деперсонализация – обозначение лиц лексикой неличной семантики. К этой тенденции мы относим и деиндивидуализацию, проявляющуяся в юридической речи в игнорировании гендерного аспекта обозначения людей.
Материалом исследования являются юридические тексты, извлеченные из ресурсов Национального корпуса русского языка (законы, комментарии к законам, документы юридической сферы, речи судебных ораторов) и другие тексты юридической тематики (материалы СМИ, Интернета).
Основная часть.
- Представления о личности в языке и праве: общие положения.
Формирование научных представлений о человеке как личности относится, прежде всего, к области философии, психологии и наук социологической направленности. Личность традиционно определяется как «1) устойчивая система социально значимых черт, характеризующих индивида как члена того или иного общества или общности; 2) индивидуальный носитель этих черт, свободный и ответственный субъект сознательной волевой деятельности» [Кон 1989: 313]. Главными характеристиками личности признаются, таким образом, во-первых, ее связь с обществом, социальная детерминированность формирования и деятельности; во-вторых, наличие и активность таких ее психологических параметров, как воля / свобода выбора, сознание (самосознание, разум) и чувство / эмоции. Забегая вперед, скажем, что именно эти качества (воля, разум, чувство), приписываемые неодушевленным объектам, в числе других качеств, концептуально восходящих к представлениям о человеке, могут служить основанием для вывода о персонализации, или персонификации, этих объектов.
Аспект социальной детерминированности личности и ее участия в общественных отношениях выдвигается в качестве главной характеристики личности и в правовой ее концепции, сложившейся еще в древности, в эпоху римского частного права. В юридическом понятии личность (persona) изначально выражается «идея универсальной типизированной роли субъекта правоотношения» [Дождев 2006: 279], «той типичной социальной роли, которую правопорядок признает адекватной для соответствующих отношений» [Дождев 2006: 279].
Понятие persona (первоначальное значение – «театральная маска») обозначало в римском праве роль человека в том или ином правоотношении или в той или иной юридически значимой ситуации. Поэтому понятие личности не совпадало с понятием человека и было параметризовано в зависимости от степени участия человека в гражданском обороте (в частноправовых отношениях). Так, у человека могло не быть личности (Servus persona non habet – раб не имеет личности). Группа людей могла рассматриваться как единая личность: например, члены римской семьи по отношению к главе семьи (alieni juris и persona sui juris: лица чужого права по отношению к лицу своего права). Как единая личность рассматривалось и коллективное целое магистрата или колоната (арендаторы колоний), и именно из этого значения возникло понятие юридического лица. У одного человека могло быть несколько личностей, если он выступал субъектом многих правоотношений [Дождев 2006: 279]: отсюда возникновение множества юридических терминов римского частного права, использующих слово persona.
Уже этот абрис философско-правовых представлений о личности отчасти проливает свет на их концептуализацию в культуре и языке. Рассматривая личность в ряду констант русской культуры, Ю.С. Степанов тоже отмечает, что и в культуре концептуализация человека идет вслед за социальным осмыслением человеческой жизни, но актуализирует и другие ее измерения, выражающиеся в словах человек, личность, индивид [Степанов 2004: 716‒717]. Концепт, реконструированный Ю.С. Степановым, двуполярен, и эта его двуполярность обозначена как «Человек. Личность». С полюсом Человека связаны, прежде всего, европейские гуманистические представления о свободе, равенстве и братстве, а также представления о земном бытии, отношении человека к миру и Богу и т.д. [Степанов 2004: 718–724]. Но «высшим содержанием концепта», как считает ученый, является полюс Личности [Степанов 2004: 718–724], понимаемой как «человек в отношении к обществу» [Степанов 2004: 724]. Определяя этот полюс, Ю.С. Степанов тоже обращает внимание на юридическое значение понятие личности, на своеобразие «социализации концепта» в юридической философии человека. Однако в языке, в русской картине мира, понятие persona получило разветвление, выражающееся в возникновении двух вариантов представлений о личности, и, помимо представлений о субъекте общественных отношений и юридических прав (см. выше), возникли и укрепились представления об индивидуальности человека, индивиде [Степанов 2004: 735].
В лингвистике понятие личности рассматривается в тесной связи и с таким аспектом языковых значений, как «человеческий фактор в языке». Традиционно человеческий фактор в языке трактуется в лингвистических исследованиях двояко: во-первых, как обусловленность формирования языковых значений процессами и условиями человеческого познания (антропологический код языка) и, во-вторых, как обусловленность реализации языковых единиц социокультурными представлениями о человеке (социокультурный код речи). Реконструкция последнего предполагает учет особенностей той или иной сферы общественной коммуникации, культурную детерминированность речи, получившую осмысление в понятии дискурс. Именно этот дискурсивный аспект и специфицирует наше исследование: функционирование наименований лиц рассматривается на материале юридической речи, с учетом особенностей юридического дискурса.
Таким образом, можно вести речь о полипарадигмальности представлений о личности в научной картине мира, их формировании в разных парадигмах научного знания: психологии, философии, правоведении, связи этих представлений с концептами культуры и языковой картиной мира.
Персонализация же может быть интерпретирована, с одной стороны, в аспекте актуализации самостийности, автономности человека, его индивидуальных прав и свобод [Авдевнина 2021], с другой – с точки зрения экстраполяции свойств и потенций человека как субъекта права на предметы или абстрактные понятия (право, закон, общество и т.п.). А деперсонализация может быть понята как такое обозначение человека, которое приравнивает его к неодушевленным объектам, или такое, которое лишает его некоторых индивидуальных черт (деперсонификация).
- Персонализация, деперсонализация как тенденции словоупотребления юридической лексики.
Поскольку само понятие личности, как было сказано выше, интерпретируется в юриспруденции с точки зрения участия человека в гражданском обороте, естественным является перенос антропологического понятия лицо на группу лиц, которая тоже может выступать в качестве субъекта права. Возникает понятие, метонимическое по своей языковой природе (группа называется по одному ее члену), – юридическое лицо.
Не рассматривая подробности происхождения этого понятия как термина и его юридическую неоднозначность, обратимся к его функционированию в речи. Анализ материалов Национального корпуса русского языка (НКРЯ) обнаружил несколько тенденций употребления этого наименования. Прежде всего, достаточно отчетливо разграничиваются два уровня его концептуализации: первичная концептуализация – прямое терминологическое обозначение группы лиц (главное значение: «зарегистрированная в установленном законом порядке организация, фирма и т.п., обладающая имуществом, ведущая какую-либо деятельность, имеющая права, обязанности, несущая ответственность» и т.д. и т.п.); и вторичная концептуализация – рефлексия на терминологическое значение понятия, его переосмысление в поле тех или иных, чаще всего антропоцентрических, представлений.
В плоскости первичной концептуализации (прямого значения термина) замечено, что номинация юридическое лицо употребляется чаще в предикативной, а не субъектной роли (см. теорию имен Н.Д. Арутюновой: о различении и сближении идентифицирующей функции наименования и его роли семантического предиката [Арутюнова 1999: 25–26]).
Смысловая роль наименования (идентифицирующая или предикативная) может зависеть от логико-синтаксической позиции наименования лица: учитель вошел в класс (субъектная, идентифицирующая функция наименования), мой брат – учитель (предикативная, квалифицирующая, характеризующая его функция). Наименование юридическое лицо употребляется, прежде всего, в предикативном значении: зарегистрировать юридическое лицо, учредить юридическое лицо, создать юридическое лицо, ликвидировать юридическое лицо, являться юридическим лицом, перевести в юридическое лицо, существовать как юридическое лицо и т.п. Такое употребление совершенно естественно для реализации того аспекта терминологического значения наименования, которое отражает условия организованности группы лиц, называемой юридическим лицом, и документально фиксированный характер ее существования и деятельности.
Само по себе такое употребление понятия юридическое лицо о персонализации, конечно, не свидетельствует, но некоторые требования, предъявляемые законом к учреждению юридического лица и некоторые традиции, сложившиеся в этой области, сближают это понятие с антропоцентрическими представлениями. Речь идет, например, о требовании особого названия любого юридического лица: «Юридическое лицо, являющееся коммерческой организацией, должно иметь фирменное наименование» (Проблемы правового регулирования использования средств индивидуализации субъектов предпринимательства и результатов их деятельности (2004) // Арбитражный и гражданский процессы. 2004.05.24); «– А с кем вы по Усть-Луге в партнерах? Юридическое лицо ваше как называется? – Там нет громких имен, а название… длинное название, заграничное» (А. Кох. «Поэтому в лесу и строим» (2001) // Известия. 2001.12.25). Само требование имени учреждения – это реализация потребности в социальной идентификации, свойственная, в первую очередь, именам антропоцентрическим [Там же].
Широко распространена традиция называния юридического лица как субъекта деятельности, ответственности и права, по именам владельцев: ТЦ «И.Р. Волков», ИЦ «Ю.С. Лахнов» и т.п. Ее тоже можно расценить как тенденцию отождествления юридического лица с конкретным человеком, тенденцию индивидуализации, персонализации деятельности группы лиц.
В поле первичной концептуализации – терминологического употребления понятия – находится и употребление наименования юридическое лицо в со- или противопоставлении с физическим лицом, или в таком контексте, который имплицирует человека, его частную жизнь, например:
«Под правообладателем в настоящем Законе понимается автор, его наследник, а также любое физическое или юридическое лицо, которое обладает исключительным правом на программу для ЭВМ или базу данных в силу закона или договора»(Закон «О правовой охране программ для электронных вычислительных машин и баз данных» (1992) // Энциклопедия российского права. Вып. 2 (96). 2004);
«Уголовную ответственность несет только вменяемое физическое лицо, достигшее возраста, установленного УК РФ, а ЗАО (юридическое лицо) или любое другое предприятие привлекаться к уголовной ответственности и быть осужденным за совершение преступлений не может» (Н. Чумаченко. Арестовали имущество… // Аграрный журнал. 2002.02.15);
«В Самарской области их достаточно много, и не редко в качестве серого дилера выступает не юридическое лицо, а физическое» (В. Штанов. Peugeot на двоих // Дело (Самара). 2002.07.10);
«Поэтому КоАП РФ по-разному подходит к вопросу вины как необходимого элемента состава того или иного административного правонарушения, в зависимости от того, кто выступает его субъектом: физическое либо юридическое лицо» (Административный кодекс и СМИ: точки соприкосновения // Витрина читающей России. 2002.06.28);
«В Испании, Англии, Канаде дом с участком может приобрести любое лицо, а вот в Болгарии и Чехии физлицо может купить только квартиру, а землю ‒ только юридическое лицо» (Э. Гусейнов. Виллами по воде. Французская газета нашла «русскую дачу» // Известия. 2002.06.18);
«Частный заемщик априори находится в более выгодных условиях перед законом, нежели любое юридическое лицо» (А. Каледина. Кредит без риска. Правительство решит, кому можно дать в долг // Известия. 2002.05.28) и т.п.
И даже в ироничном контексте: «Если гражданин или юридическое лицо считает, что в чем-то нарушаются его права, он не должен бить в морду кому-то, извините за непарламентское выражение, а обращается в суд, где решаются вопросы» (Не у дел // Дело (Самара). 2002.07.02). Местоимение он – в данном употреблении личное (гражданин) – персоналистически уравнивает человека и юридическое лицо.
Биномное функционирование терминов физическое лицо – юридическое лицо составляет специфику юридической терминосистемы: юридические термины, как правило, отражают сложный, многоуровневый характер юридически значимого явления, поэтому возникают, а нередко и употребляются в парах или рядах смежных терминологических понятий, как и в случае с понятием личности (см. выше).
Вторичная концептуализация наименования юридическое лицо так же неоднородна. Во-первых, в переосмыслении термина фиксируются те потенции, которые научная картина мира выделяет в личности как таковой: из триединства «воля – разум – чувство» (см. выше) актуализируются модусы воли / свободы, понимаемой как сознательная деятельность, и разума – самостоятельности решений.
Так, нами отмечается активность употреблений типа: юридическое лицо ведет строительство, приобретает имущество, выступает в суде, принимает решения, спорит, заявляет о себе, отказывается платить, выполняет требования, ищет рынки сбыта, планирует деятельность, подает заявки, платит штраф, инициирует судебное разбирательство, оказывает услуги связи, заинтересовано, исполняет закон и т.д. и т.п.
Эта роль логического субъекта при глаголе активного действия связана с олицетворением как феноменом общеязыковым. Этот эффект антропоцентризма активных глаголов – формирования представлений о том, что неодушевленные деятели при этих глаголах уподобляются человеку (машина едет, ветер шумит) – отмечал Р.О. Якобсон в анализе глагольных грамматических форм [Якобсон 1985]. Активность действий в языковой картине мира отличает, прежде всего, человека. Поэтому употребления наименования юридическое лицо с обозначениями активных действий актуализируют внутреннюю форму этой номинации – понятие лицо, относящееся к человеку.
И, во-вторых, выделяется и более высокая ступень вторичной концептуализации наименования в плоскости персонализации объекта обозначения: использование понятия юридическое лицо в художественных и публицистических текстах в языковой игре, оживляющей его связь с понятием лицо – «человек».
Хотя функционирование этой номинации должно быть ограничено ее терминологическим характером и институциональностью юридического дискурса, отдельные ее употребления в ироническом контексте имплицируют указание на конкретного человека: «Мы вправе и даже обязаны допустить, что юридическое лицо не прикасается к алкоголю» (С. Гедройц. Фигль-Мигль. Характеры. Сочинения Елены Шварц. Роман Смирнов. Люди, львы, орлы и куропатки. В. Войнович. Портрет на фоне мифа // Звезда. 2003).
К вторичной концептуализации относится и прямое олицетворение со сложными семантическими связями: юридическое лицо выступает как средство персонализации, актуализируя из всех своих семантических компонентов, прежде всего, сему «лицо»:
«Юридическое лицо – планета Земля – является и собственником своей же поверхности, и поэтому столь же естественно (во всех смыслах: и логично, и по естеству) решается вопрос о земле – не собственность, отчуждаемая у другого юридического лица, а аренда у собственника независимо от длительности» (Ресурсы не бесконечны. Они любят бережливых // Строительство. 2003.05.26);
«Любое государство – это всегда противоестественное “юридическое лицо”, обслуживаемое безликими чиновниками, запрограммированными, как роботы, политическим регламентом, последовательно вытекающим из изобретенного людьми публичного права: “конституционного”, “международного” и т. д.» (Х.-А. Нухаев. Россия и Чечения: мир по формуле «Победа – Победа» // Звезда. 2002).
Прием прямого олицетворения может быть построен на непосредственном отождествлении понятия с конкретным лицом, например, через соотнесенность с личным местоимением:
«– У нас ведь налоговая политика такова: если пионер Вася сдал макулатуру, а ты – юридическое лицо, фирма, то должен папе и маме пионера Васи предоставить справку о том, что он сдал старые газеты и получил 10 рублей» (Е. Чинарова. Бумажная проблема. Можно ли заработать на макулатуре? // Бизнес-журнал. 2004.02.13);
«Я пришел к вам как юридическое лицо к юридическому лицу» (И. Ильф, Е. Петров. Золотой теленок (1931)); «Это я говорю вам как юридическое лицо юридическому лицу» (И. Ильф, Е. Петров. Золотой теленок (1931)).
Особым средством языковой игры по линии персонализации понятия является трансформация устойчивых употреблений со словом лицо с заменой его на номинацию юридическое лицо: придать лицо, обрести лицо, сменить лицо, лицо в лице:
«Для этого он своему кооперативу придал надлежащее юридическое лицо: создал компанию, точнее, закрытое акционерное общество – “КБ-Импульс”, чтобы легче было вступать в самостоятельные экономические отношения, прежде всего с фирмой Фабелы» (Г. Горелик. Наука и жизнь российского предпринимателя: Рождение дела // Знание – сила. 2003); «Помимо внутреннего убранства, Дому музыки еще только предстоит обрести и свое юридическое лицо» (Будет ли разворошен Красный холм? (2002) // Культура. 2002.04.08); «В соответствии с этим принципом только само юридическое лицо в лице органов, уполномоченных выступать от его имени, должно иметь право на защиту своих нарушенных прав и законных интересов» (Производные иски в России и за рубежом // Арбитражный и гражданский процессы. 2003.03.24) и т.д.
Наконец, отмечается и рефлексия на само понятие юридическое лицо с эффектом персонализации группы людей и, наоборот, деперсонализации конкретного человека; такой рефлексией отличаются, главным образом, тексты выразительные, например, публицистические произведения или судебные речи:
«Деревенская община – юридическое лицо. Она думает на сходке, и, по условиям юридического лица, она иначе не может думать, как вслух и речами» (Ф.Н. Плевако. Речь в защиту Люторических крестьян (1880));
«Подумайте над этим явлением. Толпа – это фактически существующее юридическое лицо. Гражданские законы не дают ей никаких прав, но 14 и 15-й томы делают ей честь, внося ее имя на свои страницы» (Ф.Н. Плевако. Речь на суде по делу рабочих Коншинской фабрики (1897));
«…Вы все-таки должны будете сознаться, что перед вами стоит не безразличная масса, а юридическое лицо, которое способно защищать свои убеждения и понимать силу и последствия своих поступков» (М.Е. Салтыков-Щедрин. Итоги (1871));
«Конечно, этот способ совершенно новый, но он имеет полное юридическое и нравственное значение, ибо это непоказания отдельных лиц, а свидетельство целого сословия, действующего как юридическое лицо (да еще присягнувшего вдобавок)» (И.С. Аксаков. Письма родным (1849–1856));
«Хозяин-личность и хозяин-общество – вот те два единства, к которым человеческая мысль в своей эмпирической обращенности может приурочивать хозяйское ценение (причем хозяин-общество должен мыслиться здесь как “идеальный” сверхличный носитель хозяйского ценения, а не “юридическое лицо” гражданского права)» (П.Н. Савицкий. Континент Евразия (1916–1968));
«После того, как обнаружилось у подсудимого отсутствие имени, он стал невиден трибуналу как юридическое лицо, и наиболее правильным со стороны судей было бы сделать жест удивления, где же подсудимый и ради чего они заседают?» (П.А. Флоренский. Имена (1926)).
Как видим, любое направление языковой игры ориентировано на актуализацию еще одной очень важной для номинации юридическое лицо семантической компоненты – представления о наличии неотъемлемых прав: или равных правам человека (в случае с олицетворением), или фиксированных законом (в случае с группой людей или отдельными лицами), или нефиксированных, но естественных человеческих, присущих и группе людей как сообществу и каждому, кто входит в это сообщество, прав, с которыми необходимо считаться и которые необходимо соблюдать. Само использование в таких контекстах строгого и достаточно определенного юридического понятия помогает актуализировать смыслы, связанные с концептом закон (законность, справедливость), важные для контекстов.
Таким образом, анализ функционирования наименования юридическое лицо по линии персонализации объекта обозначения помог выявить слои правового концепта лицо / личность. Несмотря на то что номинация носит строго терминологический характер, в ее употреблении сильна тенденция к постоянному ее возвращению в поле понятия лицо – человек. Значение «лицо, человек» можно признать основой названного концепта личности, главным ее смысловым ярусом.
Языковая игра и рефлексия на понятие юридическое лицо обнаруживает и смысловой слой, связанный непосредственно с правовым мышлением и юридическим дискурсом – это представления о юридических и естественных правах, которые должно признавать и охранять. При всех этих процессах активизации одних смыслов концепта, нейтрализуются другие. Так, сдвигаются в пассив концепта, являются несущественными для вторичной концептуализации номинации юридическое лицо такие значения, как «фиксация в документах», «наличие обязанностей», «ответственность», «организованность» и т.п., характерные для юридического толкования понятия.
Противоположной тенденцией выражения антропоцентрических представлений является деперсонализация субъектов тех или иных юридических действий. К ней можно отнести, например, наименование конкретного лица или конкретных лиц словом, обозначающим процесс, действия. В языке такое явление метонимического переноса с действия на человека / людей отмечается нечасто, и относятся эти примеры к юридической речи: обвинение, защита, суд (Слово представляется обвинению! Защите есть что сказать? Суд постановил, суд полагает, суд рассмотрели т.п.).
Говоря о семантическом, типологическом и концептуальном многообразии наименований человека, Н.Д. Арутюнова писала: «Социальные и иные функции наносят гибельный удар единству человеческой личности, расщепляя ее на ряд номинатов. Меняя свои роли, маски и имиджи, следуя разным моделям поведения, совершая множество разнообразных действий и поступков, человек в своих разнонаправленных проявлениях становится референтом функциональных, реляционных и других имен, и, хотя они имеют статус семантических предикатов, т.е. обозначают признаки, роли, действия лица, его отношение к другим лицам, многие из них регулярно выполняют в предложении идентифицирующую функцию и постепенно втягиваются в зону идентифицирующих имен, приближаясь к ним по характеру своего значения» [Арутюнова 1999: 26]. Уже в этой общей оценке обозначения лиц можно усмотреть признание некоего расщепления представлений о личности и индивидуальности, имеющего место даже в наименованиях лиц, что уж говорить о тех номинациях, которые по своей языковой природе наименованиями лиц не являются.
Так, у слова суд, которое нередко приравнивается к наименованию судья или обозначает группу судей, словарь фиксирует многозначность. В числе значений этого слова: 1) мнение, суждение; 2) государственный орган, помещение, судьи; 3) разбирательство дел, вины; судебное заседание; общественный орган (товарищеский суд) [Словарь русского языка 1988]. Как видим, в качестве устоявшегося словарь выделяет собирательное, антропоцентрическое значение «судьи», но не дает персоналистического значения «судья» – один конкретный человек, личность.
Слово суд в знаменитой ритуальной фразе Встать, суд идет! может быть понято и как идет «процесс судебного заседания» и как входит судья (судьи), начинается заседание.
По признанию самих судей – слушателей курсов повышения квалификации, в документном оформлении судебных решений, судья, участвовавший в рассмотрении дела единолично (суд в составе… одного судьи), испытывает противоречивые чувства относительно самопрезентации собственной индивидуальности. Так, согласно требованиям к оформлению таких документов, он не может писать о себе в 1-м лице: я рассмотрел, постановил… или даже в 3-м лице: судья И.И. Иванов рассмотрел, постановил…, но только: суд рассмотрел, постановил.
Конкретный человек подменяется функцией, поэтому даже вне документных текстов распространено обозначение конкретного лица собирательным суд или даже локативом: Тверской суд г. Москвы снял с них все обвинения, Арбитражный суд Иркутской области признал решение налогового органа незаконными т.п.
Такая же ситуация и в правотворчестве: конкретные лица, составляющие законы, конкретные авторы текстов законов обозначаются обобщенным понятием законодатель, которое, наряду с понятием юридическое лицо, тоже активно участвует в персонализации / деперсонализации участников юридических процессов. Но его значение менее определенно: слово может подразумевать не только авторов законных актов, но и авторов идей, правовых инициатив, и правительство, принимающее законы, и саму правовую идею, некий правовой принцип и т.д. – нечто надличное, надындивидуальное, обозначенное антропоцентрическим понятием законодатель. Объем статьи, к сожалению, не позволяет нам остановиться на анализе функционирования этого понятия более подробно.
Сами юристы признают персоналистическую неопределенность законодательной деятельности: «Правотворчество обезличено. Это якобы всегда результат “коллективного творчества”. Но ведь в большинстве правотворческих ситуаций это не так – всегда есть авторы идей и концепций законов. Но затем они “исчезают”, “растворяются” в среде рабочих групп, экспертов, депутатском корпусе и подписи компетентного должностного лица» [Баранов: 16]. Несмотря на то что низкая степень субъективности как специфика юридической и деловой речи в стилистике общепризнанна, нельзя не отметить потребности «в человеке» (человека не имам), которая, так или иначе, проступает в разных формах персонализации или в такой вот рефлексии самих юристов на безличность словесного творчества в юридической сфере.
Возвращаясь к явлению деперсонализации, отметим, что ее особым аспектом является игнорирование такого фактора человеческой индивидуальности, как принадлежность мужскому или женскому полу. До определенного периода становления культуры гендерный фактор не считался социально значимым в большинстве областей общественных отношений, тем более в праве. «Право воспринимает субъекта прав и обязанностей в его внешних социально значимых проявлениях, абстрагируясь от особенностей, которые полагает несущественными» [Дождев 2006: 279]. К таким «несущественным» признакам человеческой личности половая характеристика отнесена в первую очередь. Отсюда возникновение в правовой сфере множества антропологических наименований, «мужских», по своей грамматической оформленности, но «бесполых» – по семантическому содержанию и употреблению: полицейский, судебный исполнитель, милиционер, судья, судебный пристав, адвокат, прокурор, следователь и т.д. Особенности презентации в этой лексике правового мышления и концептуализации представлений о человеке и других социокультурных кодов проанализированы в работе [Авдевнина, Девяткина 2021].
Нами, в частности, отмечалось, что употребление в юридической речи первичных, «мужских» форм преобладает даже в тех случаях, когда существует альтернатива: наличествуют номинации женской формы: истец – истица, ответчик – ответчица, свидетель – свидетельница и т.п. (согласно словарю, женские наименования тоже принадлежат юридической речи). В качестве аргумента такого неразличения номинаций юристы приводят положения процессуальных кодексов, использующих только мужскую форму. Налицо неразличение не столько самих наименований, сколько самих функций обозначения человека: идентифицирующей, когда необходимо подчеркнуть индивидуальность, в том числе и пол человека – истица, ответчица, и предикатной, т.е. квалифицирующей, характеризующей, определяющей роль человека в данной ситуации (в качестве истца, выступает истцом, ответчиком), что можно расценить как формальное отношение и к языку, разнообразию его средств, и к человеку, которое, к сожалению, сегодня отличает не только юридическую речь, но и юридический дискурс в целом.
Выводы. Процессы персонализации / деперсонализации являются важнейшим модусом правового мышления и концептуализации отношения к человеку в праве. Тенденции формализации представлений о личности, стремления свести их к правам и обязанностям, проявляющейся, например, в такой номинации, как юридическое лицо, устойчиво противостоит «поиск человека»; подобно тому как в некоторой симметрии неодушевленного предмета, расположении на нем пятен и линий, наш глаз частенько ищет контуры человеческого лица или силуэт человеческого тела. Безличность, характерная для юридической речи, преодолевается вторичной концептуализацией юридических понятий по линии персонализации – оживления представлений о конкретности и индивидуальности человека. Немало этому способствует сама номинативная лексика, например, понятие лицо, входящее в состав термина.
В заключение можно отметить, что амбивалентность отношения к человеку в праве (человек / persona), не только отличает словоупотребление (обозначение человека, обращение и т.п.), но и нередко определяет коллизии юридических ситуаций: при составлении документов и даже в рассмотрении и разрешении судебных дел.
