«Люди не должны оставаться одинокими» – Мир – Коммерсантъ

«в воспитании ребенка должна участвовать вся деревня»

Первый свой проект некоммерческая организация Kibble в шотландском городе Глазго создала около 150 лет назад. Единственная наследница текстильных фабрикантов Элизабет Киббл оставила завещание, в котором передала все свои деньги на создание приюта для мальчиков, совершивших правонарушения.

По ее замыслу в этом приюте детей должны были учить, воспитывать, социализировать и трудоустраивать. Спустя полтора века образовательный и воспитательный центр Kibble — одна из самых крупных некоммерческих организаций в Шотландии, помогающих мальчикам и девочкам от 5 до 26 лет.

«Закон у нас таков, что если ребенок попал в систему опеки (лишился возможности жить в своей кровной семье.— “Ъ”), то помощь ему будет оказываться до 26 лет,— рассказывает Эйлин Каммингс, гендиректор Kibble (на момент публикации Эйлин вышла на пенсию и в Kibble уже не работает).

— До 2021 года государство помогало таким детям до 16 лет, но 2021-й здесь считают переломным, «развернувшим государство в сторону детей»».

«Это очень важный закон,— объясняет Эйлин,— 16 лет — это не тот возраст, чтобы отпускать ребенка, имеющего серьезные проблемы, во взрослую жизнь. Практика показывает, что потом государству приходится тратить деньги на содержание их в тюрьме, на лечение от алкогольной и наркозависимости, лечение у психиатров, пособие по безработице.

Мы находимся в районе Пейсли, здесь у Kibble целый мини-город, состоящий из подростковых кампусов, школы, центра тренировочного самостоятельного проживания, центра профессиональной подготовки, кафе, в котором работают молодые люди, а также центр безопасности, или «сейф», как его здесь называют,— комплекс одноэтажных зданий для подростков, представляющих опасность для себя или для других.

В Kibble привозят детей со всей Шотландии — по решению суда или по направлению комиссии по безопасности детей (районная комиссия, в которую входят соцработник, шериф, глава района, школьный педагог, иногда медсестра и другие представители района). «Просто так дети сюда не попадают,— говорит Эйлин, — обычно их отправляют сюда, потому что дома к ним проявляют насилие, или дети склонны к суициду, или у них агрессивное, опасное для окружающих поведение.

Бывает и так, что ребенок совершил какое-то преступление, и суд направил его сюда (в Шотландии уголовная ответственность наступает с 12 лет, но при этом суды часто не назначают подросткам наказание, оставляя шерифам право принять меры для помощи такому ребенку.

— “Ъ”). Вы не узнаете, кто тут находится за преступление, а кто — за попытку суицида или опасное поведение. Личную историю ребенка знает только прикрепленный к нему куратор, и он не может говорить о ней с другими сотрудниками». На вопрос, не боятся ли сотрудники работать в организации, где находятся дети с неизвестным им прошлым, Эйлин отвечает:

«Это всего лишь дети. Если ребенок совершил что-то плохое, для этого была причина, и мы должны помочь решить его проблемы, чтобы больше он так не поступал. Такого мнения в Шотландии придерживаются все педагоги и соцработники.

Что бы он ни совершил, как бы себя ни вел, наша задача — показать ему, что мы от него не отвернемся».

Если ребенка в Kibble направила районная комиссия по детской безопасности, то он проведет здесь минимум полгода. Срок может увеличиваться. Воспитатели, педагоги, психологи оценивают состояние ребенка, потом отдел психологической помощи Kibble дает рекомендации.

Но именно районная комиссия, направившая сюда ребенка, принимает решение, продлить ли его срок пребывания в Kibble или вернуть домой. Эта же комиссия регулярно направляет своих представителей в Kibble, чтобы они видели, в каком состоянии находится ребенок.

Если же ребенок находится здесь по судебному решению, то первоначальный срок, определенный судом, также может быть продлен, но только при рассмотрении дела в суде.

У небольшого здания стоят несколько воспитателей — они ждут подростков из школы. Самостоятельно перемещаться по кампусу могут только дети, имеющие на это разрешение в своей индивидуальной программе. Лечение и врачебное наблюдение осуществляются в медицинском центре, расположенном на территории Kibble,— здесь есть врач, стоматолог и медсестра.

В случаях, когда требуется госпитализация, ребенка по направлению врача отвезут в больницу. Исполнительный директор Kibble Джим Кроуфорд говорит, что в других центрах помощи детям в трудной жизненной ситуации разрешено получать услуги в районной поликлинике, но этот центр особенный, здесь строгие порядки.

«Дети здесь очень сложные, все имеют большие проблемы с поведением,—объясняет Джим.— Мы строим одноэтажные здания, потому что иногда дети убегают на крышу, и мы должны знать, что они ничего себе не повредят, если прыгнут вниз».

Если подросток убежал, в организации включается один из двух уровней тревоги. Красная — когда никто не знает, куда он убежал. Зеленая — когда известно, что он сбежал домой.

Родителям разрешают посещать здесь детей, если у них есть разрешение от суда или от районной комиссии по детской безопасности.

В кампусе у каждого ребенка — своя комната, вместе дети находятся только в школе. В школьном классе — пять-шесть детей. У каждого ребенка есть куратор, который видит его ежедневно и задача которого — помогать ребенку предотвращать или разрешать любые конфликтные ситуации.

Этот центр в Глазго рассчитан на 75 детей от 12 до 19 лет. У Kibble есть и другие кампусы — в 20 километрах отсюда, в сельских домах живут дети от 5 до 12 лет, есть и кампус для молодых людей старше 19 лет.

Особо строгий режим — в «сейфе». Это три корпуса, соединенные между собой переходами, в которых живут 18 подростков. Здесь же они и учатся — в отличие от остальных детей, живущих в воспитательном центре, жители «сейфа» за территорию своих корпусов не выходят.

Гуляют — во внутреннем дворе. В каждом корпусе — шесть одноместных комнат. Мне показали одну из комнат: на стенах мягкое покрытие, телевизор спрятан за толстым защитным экраном, в комнате есть кровать, но нет шкафа — и ни одного острого угла, вся имеющаяся тут мебель спроектирована так, чтобы об нее нельзя было пораниться.

«Здесь живет девочка, которая значительную часть своей жизни провела в тяжелой депрессии,— рассказывает директор «сейфа» Синклер Сьютер.— Она может навредить себе. У нее безопасная кровать, двери закрываются электронным ключом, окна тоже». У каждого ребенка в «сейфе» — комната, оборудованная в соответствии с его потребностями.

Это, по сути, тюрьма с очень хорошими бытовыми условиями. Синклер говорит, что здесь жили дети, которых длительное время насиловали в семьях, и они неоднократно пытались убить себя или других.

Дети, нуждами которых в семьях пренебрегали, и это привело к депрессии; дети из семей с алкогольной или наркотической зависимостью, тоже страдающие такой зависимостью; а также дети, совершившие преступление. «Если 14-летний подросток совершил убийство, он по приговору суда получит большой срок,— объясняет директор.

Мы покидаем «сейф» и на микроавтобусе едем в другую часть Kibble — центр, где выпускников учат жить самостоятельно и где они получают профессию. Здесь молодые люди живут гораздо свободнее — самостоятельно ходят на учебу, на работу, за продуктами.

В кафе «Опыт» работают молодые люди из центра — готовят, обслуживают посетителей, убирают и моют посуду. За столами в кафе сидят сотрудники центра. Работающие здесь люди получают зарплату и уже скоро смогут выйти на свободный рынок труда.

Пребывание одного подростка или молодого человека в Kibble стоит £5,2 тыс. (около 539 тыс. руб.) в неделю. Правительство полностью оплачивает услуги организации.

Государственные структуры регулярно проверяют Kibble — по словам Джима Кроуфорда, оценивают такие организации по шестибалльной шкале, и у Kibble всегда оценка пять или шесть (на сайте организации выложены отчеты о проверках, где, действительно, нет оценок ниже пятерки). «Если нам поставят четыре, со стороны государства к нам уже возникнут вопросы»,— говорит Джим.

По его словам, главная задача Kibble — научить детей безопасно жить в обществе. «Цель правительства Шотландии — сделать так, чтобы через одно-два поколения такие центры, как наш, были уже не нужны,— говорит Джим.— К тому времени, мы надеемся, механизмы предупреждения детского неблагополучия будут развиты так сильно, что наша работа больше не понадобится».

«государство оплатит ей номер в гостинице на срок, необходимый для решения ее проблем»

«Во многих европейских странах НКО — это равноправные партнеры наравне с государственными,— говорит Марина Нестерова, генеральный директор благотворительной организации «Ключ», проводящей стажировки для российских НКО у зарубежных коллег.— Обычно такие НКО лицензируются под те услуги, которые оказывают.

Часто НКО бывает единственной организацией, которая предоставляет определенный вид услуг, государственные организации этим не занимаются. Например, организации, помогающие жертвам домашнего насилия, во многих странах — некоммерческие, но их работа поддерживается государственным бюджетом».

Шотландская благотворительная организация «Помощь женщинам» (Edinburgh Women`s Aid) уже 45 лет помогает женщинам, пострадавшим от домашнего насилия. У организации кризисный центр в Эдинбурге на 29 мест, он оснащен «тревожными кнопками» и охраняется полицией, а оказываемые тут женщинам услуги оплачиваются государством.

В «Помощь женщинам» каждый год обращается в среднем около 2 тыс. человек. Не все обращения связаны с физическим насилием, но в Шотландии насилием считаются не только побои или изнасилование. На сайте шотландской полиции сообщается, что насилие — это любая форма физического, словесного, сексуального, психологического или финансового насилия, которое происходит в отношениях между партнерами, состоящими в официальном браке или просто живущими вместе, а также между бывшими партнерами. При этом домашним насилием считается насилие, не только совершенное дома, но и в любом другом месте, а также в интернете.

В 2021 году в полицию Эдинбурга поступило 5,5 тыс. звонков с жалобами на домашнее насилие. «Мы знаем много случаев контроля путем запугивания партнера, а также коерсивного контроля в виде навязывания стереотипов женского поведения,— поясняет Линда.— Физическое насилие проявляется тогда, когда уже испробованы другие виды насилия по отношению к жертве».

По ее словам, раньше в Шотландии полиция могла привлечь абьюзера только за физическое насилие, это мешало женщинам заявлять о других формах насилия со стороны партнеров, что приводило к росту случаев физического насилия в стране

В 2021 году был принят, а в 2021-м вступил в силу новый закон о домашнем насилии, который позволяет привлекать к уголовной ответственности не только за физическое или сексуальное насилие, но и за психологическое или эмоциональное (угрозы, критика, оскорбления, принудительный контроль,угроза детям, изоляция жертвы от друзей и семьи; обвинение в неверности; угроза «раскрыть» сексуальную ориентацию жертвы семье, друзьям или коллегам по работе; распространение личных фотографий или угроза это сделать).

Жертве насилия выдается охранный ордер, по которому насильник не может приближаться к ней ближе, чем на определенное расстояние. Правда, в случаях, когда насилие имело нетяжелую форму, а в семье есть дети, судьи такие ордера не выписывают, говорит Роджерс, чтобы не лишать отцов возможности общаться с детьми.

По данным шотландской полиции, в 2021 году в стране было зарегистрировано около 1700 правонарушений, связанных с домашним насилием. Линда Роджерс говорит, что масштаб беды больше, чем об этом говорит статистика. Многие женщины по-прежнему не сообщают о насилии, потому что оно кажется им «неочевидным» или потому что находятся в зависимости от своих партнеров. Одна из причин, мешающих женщинам обратиться за помощью, кроется в жилищном вопросе.

«В случае насилия со стороны мужчины его заставят покинуть дом, но не более чем на 24 часа,— поясняет Линда.— Если дом у него в собственности, его не могут лишить собственности, а если дом куплен в кредит, то опять же скорее всего мужчина останется там жить, поскольку у него есть работа и возможность выплачивать кредит.

Даже если оба партнера живут в квартире социального найма, выгнать мужчину на улицу по закону нельзя. Жилье для насильников не предоставляется. Поэтому уйти должна женщина — часто с детьми». При этом Линда отмечает, что, если женщина приняла решение уйти, государство обеспечит ее социальным жильем, а первое время она может жить в одном из кризисных центров, которые содержат благотворительные организации, или в отеле.

НКО напрямую включены в систему помощи жертвам домашнего насилия. «Если женщина рассказывает своему врачу о насилии в семье, врач может сообщить об этом социальному работнику, а тот связывается с нами,— говорит Линда.— Если ситуация острая, мы предоставляем место в кризисном центре, а если мест в нашем центре нет, то государство оплатит ей номер в гостинице на срок, необходимый для решения ее проблем».

На вопрос, почему государство само не строит кризисные центры, Линда отвечает: «Государство обязано предоставить крышу над головой каждому человеку в стране и обеспечить ему безопасность, и оно знает все НКО, которые помогут решить этот вопрос. Государству удобнее дать деньги этим НКО, много лет специализирующимся на решении таких проблем, чем создавать собственные государственные центры, нанимать и обучать сотрудников. На мой взгляд, это самая эффективная схема взаимодействия государства и НКО».

«помочь этому человеку, когда он станет бездомным, будет труднее и дороже»

В Германии нет единого социального законодательства — в каждой федеральной земле оно свое. Но есть общие тенденции — например, в стране развивается система социальной психиатрической помощи, которую оказывают профессиональные негосударственные организации, получающие от государства компенсацию за свою работу.

Фолькер Кароль рассказывает, что в начале 1970-х годов психиатрические больницы в стране были переполнены, психиатрический стационар на 1500 мест считался нормальным лечебным учреждением, людей там связывали, насильственно лечили, на длительное время лишали свободы.

«Я был студентом, к нам пришел главный врач из такой больницы и попросил приходить туда, чтобы общаться с пациентами,— вспоминает Фолькер.— Реформу в этой сфере начали врачи, медсестры, студенты-медики. С тех пор законодательство много раз сильно менялось, и сейчас главная задача в помощи людям с психическими нарушениями по закону — сохранение участия такого человека в жизни общества».

Люди с психическими проблемами получают услуги в рамках системы амбулаторной социальной психиатрии. Решение об оказании помощи принимает муниципальный орган соцзащиты на основании индивидуального собеседования, в котором учитываются мнения врачей, соцработников, специалистов из НКО и родственников.

При этом есть два способа получения такой помощи, уточняет Фолькер. Первый — прийти в соцзащиту и заявить о своей потребности. На такую встречу гражданин может позвать с собой представителя НКО, которая оказывает услуги в рамках амбулаторной социальной психиатрии.

Или же соцзащита сама может пригласить на встречу представителя профильной НКО. Вообще участие НКО в такой процедуре приветствуется — государство не оказывают услуги амбулаторной социальной психиатрии, оно только платит за них негосударственным поставщикам.

Второй вид помощи в рамках амбулаторной социальной психиатрии — низкопороговая консультативная помощь. «В наши центры может прийти человек с улицы и получить у нас консультацию, в том числе анонимно»,— поясняет Фолькер.

— Как вы потом отчитываетесь за такие консультации? — уточняю я.

— Мы пишем в годовом отчете, сколько анонимных консультаций было проведено.

— А как власти могут проверить, что вы не приписали дополнительные консультации?

— А зачем нам это делать? — удивляется Фолькер.— Мы уже 20 лет работаем в системе социальной помощи, нам наша репутация дорога.

Возможность анонимно прийти в Центр встреч, выпить чаю с выпечкой позволяет вывести «из тени» самых социально уязвимых граждан, поясняет он: «Сначала они приходят поесть, потом мы завязываем с ними контакты, и со временем многие из них начинают нам доверять, и мы помогаем им оформить и получить официальную помощь. Благодаря этому анонимному консультированию мы привели в органы соцзащиты за помощью много людей».

Я спрашиваю, почему соцзащита заинтересована в новых клиентах, ведь это и дополнительная нагрузка. Фолькер отвечает, что в Германии сейчас пытаются «включить» в систему помощи всех, кто раньше был из нее исключен:

«Понимаете, для тех, кто умеет попросить помощь, система уже выстроена. Но очень много людей живет в пограничном состоянии, у многих есть психические проблемы, но о них никто не знает, и эти люди не просят помощи, им сложно идти в соцзащиту, сложно подавать бумаги.

Центры встреч — это такие места, которые мягко помогают людям выйти из изоляции, из кризиса. Сейчас власти думают, как помочь людям, ведущим асоциальный образ жизни. Часто они находятся в шаге от бездомности. Власти понимают, что помочь этому человеку, когда он станет бездомным, будет труднее и дороже, чем подхватить его сейчас.

Для получателя услуг в органах соцзащиты составляется индивидуальный план интеграции. Специалист «Социальной конторы» обсуждает этот план с клиентом, с соцзащитой. «Да, иногда бывает, что наша оценка потребностей клиента не совпадает с мнением соцзащиты, мы это обязательно отмечаем в отчете»,— продолжает Фолькер.

В целом соцзащите, по его мнению, не выгодно занижать объем услуг: «У них с нами одна задача — не допустить попадания клиента в стационар. Стационар — это дорого, он не способствует нормализации жизни человека, а, напротив, выключает человека из этой жизни, а Конвенция (Конвенция ООН о правах инвалидов.— “Ъ”) требует, чтобы люди с инвалидностью нормально жили в обществе».

В индивидуальный план интеграции может входить любая помощь в соответствии с потребностями человека — например, наем социального жилья, сопровождение на дому, групповая психотерапия или культурные мероприятия в Центрах встреч, помощь в трудоустройстве.

19 некоммерческих организаций в Гамбурге оказывают услуги по сопровождаемому проживанию людей с психической или интеллектуальной инвалидностью, их услугами пользуется более 1600 человек. 64 некоммерческие организации предоставляют услуги людям, живущим у себя дома, получателей таких услуг — 4800 человек.

По закону каждая организация, предлагающая амбулаторные социальные психиатрические услуги, должна открыть Центр встреч. «Такие центры необходимы, это часть общинного сервиса, люди не должны оставаться одинокими»,— говорит руководитель программы Центров встреч в «Социальной конторе» Сабина Дерр.

Во время локдауна такие центры в Гамбурге не остановили работу, это лишний раз подтверждает их важность для сохранения психического здоровья граждан.

У «Социальной конторы» в сопровождении более 370 человек, организация оказывает им помощь на дому, а также в 8 центрах встреч. В конце года НКО отчитывается о своих расходах, получает возмещение из бюджета Гамбурга и на эти деньги работает весь следующий год.

Важно отметить, что «Социальная контора» сама не оказывает психиатрические услуги — к психиатру клиент может пойти в поликлинику, после выписки из больницы он может посещать дневной психиатрический стационар, но куратор в «Социальной конторе» всегда точно знает, какие виды медицинской и социальной помощи получает его подопечный.

Такой подход к лечению психических болезней в Германии выработался в ходе реформ в сфере психиатрии — здесь считают, что в основе большинства подобных заболеваний лежат социальные проблемы. Последняя реформа в этой сфере прошла в 2021 году, она упразднила деление получающих помощь граждан на пять категорий нуждаемости.

«Одинаковых людей нет, каждому требуется разный объем помощи, и подогнать всех под пять категорий очень трудно,— рассуждает руководитель «Социальной конторы» Фолькер Кароль.— К тому же прежняя система не очень вписывалась в Конвенцию о правах инвалидов. Поэтому власти пошли в сторону индивидуализации социальной помощи».

«В новой системе помощи людям с психическими заболеваниями особенно важным становится понятие «социальное пространство»,— говорит руководитель Центров встреч «Социальной конторы» Сабина Дерр.— Соседи, коллеги, специалисты, друзья — все это люди, которые помогают человеку справиться с болезнью.

Терапевтическое влияние этой среды огромно. Центры встреч создают такую среду для человека, который одинок, болен, по разным причинам социально изолирован. И в результате он получает общение, поддержку, учится взаимодействовать с людьми, справляться со своим негативным поведением или настроением. Последствия его психического заболевания уменьшаются. Именно для этого и нужна амбулаторная социальная психиатрия».

«связь между отсутствием работы и душевным состоянием очевидна, и ответственность государства тоже»

Кроме Центров встреч в Германии в 2021 году появились негосударственные Центры дополнительного консультирования по участию в жизни общества. Эта программа Министерства труда и социальной защиты Германии создавалась на пять лет и предполагала, что по всей стране специалисты Центров дополнительного консультирования смогут помочь тем, кто по разным причинам не виден властям и не обращается за врачебной или социальной помощью. Исполнителями ее стали некоммерческие организации. Одна из них — Гамбургское общество социальной психиатрии.

Хельге Тюйлан — консультант центра, работу которого курирует Гамбургское общество социальной психиатрии. Крепко сложенный мужчина в черной толстовке, черных джинсах и ботинках-казаках, с татуировкой на шее,— раньше он работал медбратом в психиатрической больнице, но уволился оттуда «по этическим соображениям».

«Люди с психическими заболеваниями страдают от невидимых барьеров в обществе, и, чтобы они могли себя проявить и участвовать в жизни общества, им нужны мы,— объясняет Хельге.— Мы, как лоцманы, проводим их через систему.

Часто к нам направляют людей, которые уже давно живут с психическими заболеваниями и сильно изолированы». Консультант приводит пример: человек с алкогольной зависимостью в Германии может получить от государства бесплатные реабилитационные услуги, если подпишет обязательство о полном отказе от алкоголя.

«Но многие из этих людей уже разрушены зависимостью,— говорит Хельге,— они не хотят подписывать такой документ, потому что идентифицируют себя со своей зависимостью. Значит, они не получат услуги, сопьются, умрут. Здесь, в центре, мы имеем возможность консультировать их, рассказать о нашем собственном опыте, о том, какие есть центры для лечения зависимости, как там все устроено. Это позволяет снизить страх, напряженность».

Особенность Центров дополнительного консультирования в том, что все консультанты или сами имеют в анамнезе психиатрическое заболевание или зависимость, или такой опыт есть у их близких. «Мы называемся равными консультантами,— поясняет Хельге.— Когда человек видит, что консультант пережил ту же беду, ту же болезнь, он ему больше доверяет и сам начинает верить в свое выздоровление.

По словам Хельге, в 2021 году его центр провел 800 консультаций. «Мы консультировали и людей с психическими заболеваниями, и их родных,— говорит он,— при этом кто-то приходил несколько раз. Мы, в отличие от других НКО, работающих с государством по программе возмещения оказанных услуг, не зависим от количества клиентов.

Министерство выделило под эту программу целевое финансирование. Наша задача — помочь людям разобраться, где и какие услуги они могут получить, повысить их информированность, грамотность. Сами мы услуги не оказываем, а только информируем. В Германии система помощи очень большая, сложная, в ней трудно разобраться без определенной подготовки».

Всего в Гамбурге семь НКО имеют Центры дополнительного консультирования — по словам Хельге, важно, чтобы людям не нужно было далеко добираться.

«Если кто-то не может выйти из дома и просит нас прийти, мы идем к нему домой»,— рассказывает бывший медбрат.

Все консультации в центре бесплатные, финансирование выделено правительством сразу на пять лет, поэтому отчетности практически нет. Но необходимо вести статистический учет: люди какого возраста и социального статуса обращаются за консультацией, с какой целью, и какие консультации для них проведены.

— Мы консультируем по всем вопросам, касающимся участия человека в жизни общества,— говорит Хельге.— Это вопросы трудоустройства, сопровождаемого проживания, досуга, образования, лечения, реабилитации, пособий.

Я спрашиваю его, почему в последнее десятилетие государство усилило заботу о людях с психическими заболеваниями. Он отвечает, что до таких людей помощь всегда доходит в последнюю очередь, и сейчас эта очередь наступила. По его словам, государство понимает, что психическое здоровье — одна из основ экономики.

«Я сам из Бремена,— продолжает консультант,— 12 лет назад там обанкротились все верфи. Многие рабочие оказались в депрессии, которая усиливалась. Связь между отсутствием работы и душевным состоянием очевидна — и ответственность государства тоже очевидна».

Я задаю Хельге тот же вопрос, что и Фолькеру в «Социальной конторе»: как при проведении анонимных консультаций можно убедить государство, что НКО реально работает?

— А зачем его убеждать, оно и так знает, что мы работаем,— отвечает консультант.

— А если, допустим, организация вписывает «липовые» консультации, а сама не работает? — уточняю я.— Как государство может защититься от недобросовестных НКО?

— А зачем организации так делать? — не понимает Хельге.

— Чтобы показать, что она работает, и чтобы ее не закрыли.

— Такой вопрос я еще бы мог ожидать от жителя Сицилии, но не России,— усмехается Хельге, вероятно, имея в виду распространенные шутки о сицилийской мафии и коррупции.— Моя работа здесь всего на пять лет, она обязательно закончится. У каждого из нас есть профессия, я буду работать дальше в другой организации.