Любовь без привязанности: признаки безоговорочной любви

Когда бескорыстие превращают в основу добродетели, а заботу о собственных интересах начинают считать если не отъявленным злом, то уж, разумеется, далеко не добром, это становится чревато большими недоразумениями в делах сердечных. Люблю ли я тебя потому, что ты — это ты, или потому, что ты воспламеняешь во мне яркие чувства? Что здесь главное: мои глубокие чувства или ты? Во что человек влюблен — в любовь, то есть в свое чувство влюбленности, или в другого человека? Что делать, если из-за разлада, гнева, разочарования или просто из-за отсутствия новизны эти чувства угасают, и тогда появляется кто-то другой, который воспламеняет их снова? Должен ли я во имя любви пожертвовать этими чувствами ради тебя или лучше следовать новой страсти, куда бы она ни завела? Решение столь сложной задачи не станет легче, если считать любовь бескорыстной, а страсть — плотской и эгоистичной. Это превращает любовь в долг, поскольку ей сопутствуют обещания, идеалы или вполне понятное желание не причинять боль другому — что, в свою очередь, еще более ослабляет любовь, лишая ее былой магии. Чтобы снова воспламенить угасающее чувство, необходимы не долг или самопожертвование, а изменение ситуации, которая уже не обеспечивает необходимую для любви атмосферу.

Многие из нас влюблялись в юности — в кого-то прекрасного и недоступного, возможно, в старшеклассника или кинозвезду. И хотя (298:) обуревавшие нас чувства были одновременно мучительными и пленительными, ситуация не способствовала их продолжительности, потому что не располагала некоторыми необходимыми условиями. Главное, что поток чувств был слишком однонаправленным. Утверждать, что это не настоящая любовь, а просто влюбленность, значило бы предвзято судить о столь непростых чувствах. Бескорыстная любовь обычно вспыхивает в конкретной ситуации — по большей части, в ранней юности, и с возрастом люди ее, как правило, перерастают. Если бы истинная любовь действительно не нуждалась во взаимности, то сохранение таких безответных эмоций считалось бы похвальным и здоровым, но это не так. Такая любовь не может долго существовать, потому что она совершенно лишена равновесия, как и идеальные представления о том, что истинная любовь не требует ничего взамен.

Если же в любовных отношениях начинаются взаимные счеты и выяснения, кто больше дает, а кто получает, — эта любовь обречена. Тем не менее, сведение любви к одному лишь даянию становится замаскированным авторитарным предписанием, диктующим человеку, каким ему следует быть, и является искусственным порождением морали, основанной на делении на бескорыстное и эгоистическое. Любовь не укладывается в рамки подобной дихотомии, а попытки принудить ее лишают людей возможности разумно общаться. «Ты — эгоист», «ты меня больше не любишь», «ты пытаешься меня контролировать», — такие аргументы часто идут в ход, когда жизнь не согласуется с идеалами. Все это — признаки изменившейся ситуации, требующей пересмотра. Идеалы безоговорочной любви в этом случае не только не помогают, но могут привести к еще большему отчуждению и, к тому же, вызвать у человека внутренний раскол, поскольку в его душе борются эгоизм и бескорыстие. При наличии любви даяние и получение неразделимы и никакой борьбы не происходит. Попытка разделить их свидетельствует, что равновесие в отношениях нарушено.

Усвоение представления о безоговорочной любви препятствует созданию условий, при которых любовь могла бы развиваться. Попытка следовать непригодному для жизни идеалу заставляет людей либо ощущать свою неполноценность (если они считают, что не соответствуют ему), либо поддаваться самообману (если они считают, что ему соответствуют). При этом формируется иллюзорный идеал (299:) чистоты, без высокопарного возвеличивания не может обходиться ни одна система авторитарного контроля. Разумеется, если мы кого-то любим, то можем каждый миг отдавать себя, не ставя никаких условий. Это не является предметом нашего обсуждения, как не является им и выяснение того, что же в действительности представляет собой такой идеал. Скорее, идеал безусловной любви требует от нас соблюдения постоянной безусловности. Такие идеалы не только порождают нездоровые отношения, но и стимулируют подсознательные проявления власти и контроля, губительные для любви. Сам по себе контроль не всегда вреден и может даже способствовать развитию отношений, если использовать его разумно и осторожно.

Любовь обладает энергией, выплескивающейся за границы человеческого «я» и наполняющей жизнь радостью и смыслом, с которыми не сравнится никакое самоутверждение. Чувство любви может ощущаться как бескорыстное, и когда люди влюблены, они часто ставят интересы любимого существа на первое место. Из этого легко сделать логический вывод, будто можно воссоздать любовь или продемонстрировать ее, признав интересы кого-то другого главенствующими. Неудивительно поэтому, что идеальную любовь связывают с самопожертвованием.

Его примерами изобилует задающая тон религия. В христианстве Бог проявляет любовь к своим творениям, принося в жертву самое дорогое — своего Сына, дабы спасти погрязшее в грехе эгоизма человечество. Образ распятого Христа приравнивает любовь к страданию, а страдание — к искуплению. Христос — единственное чистое (имеется в виду неэгоистичное) бренное существо, безо всяких условий полностью отдает свою жизнь и любовь, чтобы спасти ближних. Вообще монотеизм, за редким исключением (деизм), возводит бескорыстие и покорность в ранг высших добродетелей. Если все мы — творения всемогущего Бога, то какая еще цель может быть у нас, кроме служения Его божественной воле? Противиться Божьей воле не только «грешно», но и неразумно. Христос как послушный сын авторитарного Отца является совершенной моделью добровольного самопожертвования и подчинения «высшим» целям.

Восточные представления о просветлении и космическом единстве тоже несут в себе внутренний смысл, идеализирующий бескорыстие: образ совершенного учителя, или просветленного, который (300:) слился с божеством, преодолев иллюзию обособленности до такой степени, что больше не отождествляет себя с самим собой как с отдельным существом. Следовательно, никакого эго нет, и всякая деятельность, проистекающая от такого существа, направлена исключительно на благо других. Просветленные учителя изображаются любящими все человечество безусловной любовью: они переродились (вернувшись в человеческом облике в колесо перерождений) с единственной целью — привести других к высшим состояниям[109].

Одно дело — в какой-то жизненной ситуации отбросить собственные интересы, что является естественным выражением заботы о других, и совсем иное — когда от вас ожидают того же в качестве доказательства любви. Такое ожидание может исходить как от других, так и от вас самих. Представление о чистой любви автоматически превращает любовь в некое подобие института, в рамках которого строго очерчены роли, обязанности и правила, регламентирующие поведение. Так, в частности, считается, что любовь Христа была чистой и безусловной, тем не менее тот, кто не подчиняется правилам христианства, рискует угодить в ад или чистилище или же, в качестве более утонченного варианта Божьей кары, лишается милости Господней. Гуру утверждает, что его любовь не оговорена никакими условиями, но если не покориться ему полностью (то есть не следовать его правилам), он потеряет к вам интерес. Считается, что родители проявляют любовь к своим детям, принося себя им в жертву, а дети взамен должны их слушаться. Роль женщины в семье традиционно заключалась в том, что она во имя любви приносила свою индивидуальность в жертву мужу и детям.

Мы не сомневаемся в необходимости того, чтобы матери, общество или человеческий род в целом ставили на первое место благо детей — в том числе и проявляя к ним любовь. Во всех обществах много говорится о том, как важно уделять внимание детям, однако ожидается, что обо всем необходимом позаботятся родители, главным образом матери. Одна из причин того, что человечество находится под угрозой, заключается в том, что забота о благе детей предоставлена почти исключительно семьям и, в частности, матерям, хотя и те и другие больше не способны справляться в одиночку. В этом отношении общество стало походить (301:) на родителя, уклоняющегося от исполнения своего долга перед детьми. Старый общественный строй и его система морали основаны на том, что женщины ставят на первое место интересы мужчин и детей. И какими бы современными мы себя ни считали, нам трудно избавиться от этих глубоко укоренившихся убеждений и соответствующих ожиданий.

Способы формирования общественной системы ценностей и ее усвоения членами этого общества лежат в основе системы контроля, осуществляемого как на социальном, так и на личностном уровне. Посредством шкалы ценностей общество не только оправдывает контроль, но и руководствуется ею при распределении средств и установлении приоритетов, призванных впоследствии контролировать и направлять происходящие в обществе изменения. Если первостепенной ценностью является цель стать сильнейшей военной державой, то жизнедеятельность всего общества подчиняется этой цели. Кроме того, система ценностей не случайно используется людьми, чтобы контролировать самих себя[110].

Мы не ставим под сомнение ценность самих ценностей. Общепринятые ценности, безусловно, должны существовать, во всяком случае, на некотором уровне, чтобы люди могли найти общий язык. Мы только пытаемся объяснить, каким образом причисление чистоты к разряду ценностей вытекает из двойственной системы морали, использующей неоднозначное понятие чистоты в качестве стандарта для измерения достоинств. Чем ближе стандарт к абсолюту, тем легче его использовать в качестве эталона. Вот почему золото, чистоту которого довольно легко измерить, стало эталоном измерения материального благосостояния. Наделяя представления о любви и добродетели признаком чистоты, мы тем самым задаем для каждой из них некий стандарт, такой же, как стандарт бескорыстия, который используют для определения достоинств по линейной иерархической шкале ценностей: чем бескорыстнее человек, тем он лучше[111].

Чистый и нечистый — понятия взаимопроникающие. Как и множество других противоположностей, они имеют смысл только во взаимосвязи. Система морали, ставящая чистоту выше (302:) нечистоты, воздвигает иерархию ценностей, в которой все, что считается не абсолютно чистым, оценивается, исходя из стандарта чистоты. Таким образом, возникает правило: чем чище, тем лучше. Поэтому если чистая любовь не выдвигает никаких условий, то чем меньше условий выдвигает нечистая любовь, тем она лучше. И еще: если чистая добродетель подразумевает полнейшее бескорыстие, то чем бескорыстнее намерения человека, тем добродетельнее он сам. Вот почему понятие безоговорочной любви как любви без меры в действительности превращается в устройство для ее измерения. Если чистая любовь связана с жертвенностью, то чистоту этой любви можно измерить величиной жертвы. Идеалы чистоты обязательно связаны с человеческими личностями, что приводит к атомистическому взгляду на взаимоотношения. В таком представлении взаимоотношения не рассматриваются как системы, влияющие на природу межличностного контроля. Напротив, такие идеалы заранее предполагают, что люди могут (и должны) полностью контролировать степень своей щедрости и жертвенности, как будто взаимоотношения на это никак не влияют. Если логически продолжить подобные рассуждения, можно прийти к выводу, что чем хуже взаимоотношения между людьми, тем скорее путем жертвенности можно доказать свою чистоту и любовь.

Ничто не может происходить в вакууме, вне всякой среды. Авторитарные системы иерархии власти являлись всеобъемлющей средой с тех самых пор, как человечество вступило в раннюю стадию накопления. И любовь как естественное проявление человеческих чувств тоже не существует сама по себе[112]. Может быть, одна из самых непростых для честного и открытого исследования областей — это взаимоотношения между любовью и властью. Разве стал бы кто-то подчиняться Богу, вождю или гуру и любить их, не считайся они всевластными?[113]

Идеал безоговорочной любви ставит любовь выше власти, считается даже, что власть может запятнать чистоту любви. На самом же деле это ведет к установлению двойного стандарта морали. Понятие (303:) бескорыстной любви укрепляет этот двойной стандарт, внося раскол не только в общественный строй, но в и психику живущих в его условиях людей. Предполагается, что есть две сферы: сфера любви, которая смыкается с духовностью, и развращающая сфера власти. Области, где можно хотя бы попытаться проявить бескорыстную добродетель, — это материнская любовь, романтическая любовь, духовные поиски, гуманистические устремления. Отдельно от них существуют сферы соперничества и власти, где весьма вероятна опасность «запачкать руки». Таким образом, считается, что служитель церкви, святой или мать чисты, во всяком случае, более чисты, чем солдат, политик, бизнесмен или актриса. Двойной стандарт в морали означает, что для каждой сферы определены свои правила игры. От первых ожидается, что они посвятят свою жизнь тому, чтобы путем бескорыстного служения стать образцом для других, вторые же посвящают жизнь достижению определенного успеха — при этом приходится чаще жертвовать совестью, чем собственными интересами. Разделение на чистое и нечистое отразилось и на отношениях между полами: женщинам предписывалось и в сексуальном, и в нравственном смысле быть более чистыми (то есть более целомудренными и жертвенными), тогда как мужчинам позволялись значительно большие вольности.

Желание сохранить обособленность этих двух сфер есть стремление к тому, чтобы любовь оставалась неподкупной, а значит, чистой. Однако это невыполнимо, потому что любовь не только существует в условиях власти, но и сама является проявлением власти, по крайней мере, потенциально. Народная мудрость подтверждает это, говоря о «власти любви» или утверждая, что любовь горы свернет. Трудности возникают там, где любовь и власть пересекаются. Попытки очистить любовь, устранив власть, не только не достигают цели, но, напротив, приводят к тому, что проявления власти меньше осознаются, что облегчает ей скрытое манипулирование людьми.

Покорность «другому» может проявляться весьма страстно. В авторитарных иерархиях покорность находит свое выражение в рамках структуры подчинения. В иерархических религиях — это подчинение Богу или гуру; в традиционных патриархатах — подчинение правителю и мужчинам. Господство и подчинение создают среду для эмоциональной покорности. Мы называем ее авторитарной покорностью, потому что она подразумевает подчинение без (304:) сопротивления благодаря усвоенным авторитарным ценностям. Как и в других ситуациях, покорность убирает барьеры, сдерживающие проявления любви. И пока человек согласен играть роль подчиненного, ему обеспечены приятные ощущения. Одной из причин, по которым люди в подобной ситуации продолжают подчиняться, является то, что человек легко привязывается к эмоциям, которые она порождает. Вследствие этой подчиненности чувство, которое ощущается как безоговорочная любовь, на самом деле оказывается функцией среды, где условием является подчинение. Любовь к Богу всегда была верным залогом возникновения страсти, потому что такой любви внутренне присуще подчинение.

Материнская любовь — общепризнанный образец безусловной любви — наилучшим образом демонстрирует связь между любовью и властью, как на личностном, так и на общекультурном уровнях. Самая привычная среда, в которой развивается безусловная любовь, — отношения между матерью и ребенком. Конечно, она может наблюдаться и между отцом и ребенком, но создается впечатление, что мужчинам легче удается соблюдать дистанцию, особенно в отношениях с маленькими детьми. Поскольку женщина вынашивает ребенка и кормит его своим молоком, присутствие у нее некоего генетического механизма, затрудняющего сохранение рубежа между ней и ребенком, имеет эволюционный смысл. Достаточно хотя бы понаблюдать, насколько неодинаково действует детский плач на мужчин и на женщин. Независимо от того, являются подобные различия генетическими или нет, образец материнской любви — это мать, которая безоговорочно приемлет вскормленное ею дитя и готова отдать ему всю себя. В известном выражении «Его только мать может полюбить» отражены ожидания, возлагаемые на стойкость материнской любви.

Во многих культурах, где роли полов четко разграничены, а главенство мужчины воспринимается как нечто само собой разумеющееся, материнство считается делом священным. Здесь бытуют выражения: «Моя мать — святая» (имеется в виду, что она неумеренно жертвует собой ради других) или обращенное к сыну: «Никто не будет любить тебя так, как я» (то есть, никто не будет ставить человека на совершенно исключительное место так, как это делает мать). Возведение матери и материнства на пьедестал достигало столь крайней степени, что нанесенные им оскорбления порой служили поводом для (305:) кровавой мести. В таких культурах не только эмоциональная связь между матерью и сыном считается более прочной, чем связь между мужем и женой, но и власть женщины осуществляется через ее сыновей. Женщина, не имеющая сына, становится предметом жалости.

Женщины, как и мужчины, заинтересованы в обеспечении своей безопасности, благополучия и положения в обществе — факторов, влияющих на качество жизни. Если женщина лишена прямого доступа к власти, у нее не остается иного способа обезопасить себя, кроме как воспользоваться покровительством мужчины. Поскольку и финансовое благополучие женщин зависит главным образом от мужчин, традиционный путь «слабого пола» к власти основан на том, чтобы вынудить представителей сильного пола эмоционально зависеть от них. Поведение женщины регламентируется идеальным представлением о ее готовности к самопожертвованию, но и сама она использует тот же идеал, дабы контролировать (или пытаться контролировать) тех, кому приносит себя в жертву. При этом все участники процесса испытывают чувство вины и обиды. Неосознаваемое, завуалированное переплетение контроля и самопожертвования не раз заставляло людей обращаться к психотерапевтам и становилось предметом исследования в психологических трактатах и бесчисленных романах.

Жесткое распределение ролей между полами приводит к закреплению за каждым из них различных сфер власти, причем одна сторона неизбежно считает другую наивной, даже инфантильной. Действительно, поскольку любому из полов весьма трудно реализовать себя в сфере деятельности, где главенствует противоположный пол, в этом есть доля истины. Женщины часто говорят: «Мужчины — те же мальчишки», имея в виду, что их эмоциональное развитие замедленно и что они слишком заняты собой. От мужчин можно услышать: «Женщины — как дети, им нужна защита». Под этим подразумевается, что женщины слабы и не могут сами постоять за себя. Как мужчины, так и женщины всегда были кровно заинтересованы в том, чтобы сохранять за собой обособленные, дополняющие друг друга сферы власти, потому что такая ситуация придавала жизни надежность и упорядоченность. При этом каждый пол оставался, так сказать, ребенком в глазах другого, поскольку и во взрослом возрасте оба пола продолжали играть друг для друга роли отца и матери. Женщины по традиции полагались на мужчин, когда речь шла об (306:) экономической поддержке и физической защите, мужчины же искали у женщин эмоциональной поддержки и физической заботы.

Если лишить человека власти в одной сфере, это неизбежно влечет за собой попытку обрести ее в другой приемлемой культурной сфере. Вот почему власть женщин основана на эмоциональном и сексуальном влиянии. Хотя в современном обществе социальные роли полов уже не столь четко очерчены, традиционное деление на женские и мужские сферы деятельности не исчезло, как это может показаться на первый взгляд. Многие современные женщины жалуются, что мужчины фактически хотят видеть в жене мать, то есть человека, который ставит их на первое место и отдает им всю свою жизнь. Поскольку женщина видит свое первейшее предназначение в принесении себя в жертву своим детям (особенно когда они становятся старше), то и им она внушает, что любовь — это жертва. Девочки и мальчики обычно воспринимают это по-разному. Мальчики со временем начинают ожидать, чтобы женщины ставили их на первое место, доказывая тем свою любовь; девочки же усваивают, что жертвенное поведение — это способ заполучить и удержать мужчину, и часто начинают думать, что если мужчина в них нуждается и зависит от них, то это и есть любовь. Кроме того, матери ждут, чтобы дочери в свою очередь доказывали свою любовь к ним самопожертвованием. Вот почему взаимоотношения между матерями и дочерьми обычно бывают наиболее болезненными и запутанными.

Многие современные семьи подсознательно расставляют акценты на вопросах власти и авторитета, руководствуясь идеалом безоговорочной любви. Теперь, когда образ авторитарного отца вышел из моды, этот вакуум заполняет скрыто-авторитарный образ матери. Матери, как правило, отождествляют свою готовность всегда ставить детей на первое место с уверенностью, что они лучше понимают нужды своих детей. Такое убеждение, поддерживаемое обществом, может быть использовано для контроля над всей семей: «Дорогой, нам пора домой — нужно укладывать детей».

Многие отцы благодушно мирятся с этим, потому что не могут или не хотят состязаться с той великой самоотдачей, которую принято приписывать материнской любви. Поэтому они обычно снимают с себя основную ответственность за повседневное благополучие детей. Подобная ситуация создает порочный круг, поскольку, (307:) оставляя это поле деятельности, мужчины все более отдаляются от детей и тем самым только поддерживают убежденность женщины, что она действительно «лучше в этом разбирается». Часто можно видеть отца, с готовностью отдающего плачущего младенца матери и приговаривающего при этом: «Ну кто может сравниться с мамой?» Довольный, а иногда и снисходительный взгляд, которым отвечает ему жена, говорит не только о ее уверенности, что она единственная, кто может успокоить ребенка, но и о том, что это источник ее эмоционального удовлетворения и власти. Отцы тоже умели бы успокаивать детей, если бы дали себе труд задуматься о том, что для этого нужно делать.

В тех случаях, когда отцы все же берут на себя заботу о детях, матери, как правило, считают, что они должны это делать по их, материнским, меркам, до которых мужчины обычно не дотягивают. Общество поддерживает идеал матери, ставящей детей на первое место. Мужчины с ним соглашаются, но сами редко проявляют готовность соответствовать столь высокому идеалу самопожертвования. Поэтому они мирятся с материнским эгоизмом и ищут власти и радостей жизни на стороне, в то время как женщина продолжает оставаться эмоциональным оплотом семьи. В сочетании со служением и жертвенностью материнская любовь также зачастую становится основой подсознательного авторитарного контроля.

Многие мужчины поначалу обещают делить ответственность поровну, не понимая, что это означает на самом деле. И когда они терпят неудачу, женщины часто воспринимают это как предательство. Женщинам не хочется нести всю ответственность за своих детей, особенно если у них есть какое-то другое занятие. Тем не менее, они обычно подсознательно стремятся занять положение главного эмоционального центра для своих детей и авторитета, определяющего, что для них лучше, и тем самым получить неограниченную власть в семье. Они хотели бы, чтобы им больше помогали, но на их условиях и при сохранении ими всей полноты власти. Поскольку это, по сути, превращает мать в «начальника» отца в деле воспитания детей, мужчина, по вполне понятным причинам, пытается уклониться от этого занятия, чем вызывает еще большее недовольство женщины.

Такой вполне заурядный сценарий приводит к появлению в семейной жизни скрытой неудовлетворенности и разочарований, (308:) имеющих глубокие последствия, включая и крах эротических отношений. Альтернативой так называемой зацикленности на детях, («Все лучшее — детям») может стать понимание того, что любой ребенок во все времена более всего нуждается в том, чтобы его родители состоялись как личности и были счастливы вместе. Для этого следует в корне изменить подход к ответственности и власти, провозгласив главной целью необходимость уравновесить потребности всех членов семьи. В этом случае на первое место будет поставлена личная, в том числе и сексуальная, жизнь семейной пары[114].

Современные выступления против семейного диктата используют понятие безоговорочной любви, чтобы положить конец контролю в близких отношениях между людьми. Этот контроль определяется самим существованием института брака. С момента, когда жених и невеста произносят традиционные клятвы, семейные роли строго расписаны — благодаря ограничительной сущности самого института и сильному общественному давлению, вынуждающему выполнять условия брачного контракта. Само выражение «брачные узы» подразумевает, что вступающие в брак уже заранее ожидают, что их будут контролировать. В наше время многие по-иному смотрят на отношения между супругами, поскольку как огня боятся контроля и считают, что люди не должны пытаться контролировать друг друга, особенно если они друг друга любят. Любить кого-то означает принимать его полностью. Желание, чтобы тебя любили таким, какой ты есть, и в ответ любить так же, вполне объяснимо. Это еще один из соблазнов концепции безоговорочной любви.

Когда мы полностью принимаем кого-то или нас полностью принимают, нашу душу как бы омывают струи любви и понимания, что невыразимо приятно. Но желая или ожидая, чтобы нас всегда полностью признавали, мы тем самым пытаемся продлить, распространить на будущее чувство, переживаемое в данный момент. Тому, у кого было счастливое детство, эти прекрасные ощущения хорошо знакомы, однако взрослые достаточно рано начинают формировать характер детей в соответствии со своими требованиями и оценками. (309:)

Родители колеблются между естественным стремлением принимать детей такими, какие они есть, и желанием утвердить свое право их контролировать. По мере того как ребенок взрослеет, признание и послушание все больше переплетаются; ребенок усваивает, что послушание создает условия для того, чтобы его признавали.

Освобождение от родительского авторитета и указаний является частью процесса взросления. Если в юности желание безоговорочного, бесконтрольного признания вполне понятно, то стремление к полной бесконтрольности в зрелом возрасте свидетельствует о некотором инфантилизме. Дело в том, что для близких отношений взрослых характерно и проявление власти, и желание по крайней мере иногда контролировать другого.

Если человек последовательно придерживается предписанной ему обществом роли, регламентирующей его поведение и очерчивающей сферы власти, то вероятность конфликтов сводится к минимуму. Однако при любом длительном союзе, когда роли подвижны и люди ценят свободу от жестких ролевых установок, неизбежны значительные разногласия в вопросах о ценностях, о том, что и кому следует делать. Любые близкие отношения дают человеку некоторую власть над партнером, позволяющую его контролировать, и попытка игнорировать реальность этого контроля свидетельствует о нежелании взрослеть. Исторически это новая проблема, возникшая в личной жизни в результате влияния демократических ценностей и идей о равноправии полов.

Для установления близости между людьми необходимо время, поскольку человек должен поверить, что его открытостью, готовностью сломать барьеры, отделяющие его от другого человека, не будут злоупотреблять. Близость может быть условием, но не гарантией взаимного приятия, тем более постоянного. Как это ни печально, но чем выше наши идеалы, тем меньше мы на деле способны принимать тех, кто им не отвечает. Попытки следовать идеалу, например, «всегда жить друг для друга», обычно порождают обиду, разочарование или неприязнь и в конечном итоге — еще большую закрытость.

Идеал безоговорочной любви также может усиливать замкнутость. Хотя этот идеал провозглашает необходимость оставаться открытым и приспосабливаться ко всему, что бы ни делал партнер, не пытаясь его контролировать, но существует и альтернативное (310:) представление о возможности безоговорочно любить, оставаясь замкнутым. Например, бывали случаи, когда люди утверждали, что продолжают любить безо всяких условий, хотя при этом не желали даже еще раз увидеть предмет своей любви. Это могло означать, что их больше заботило то, как они сами выглядят в роли беззаветно любящего, нежели реальный любимый человек. Ошибкой было бы рассматривать любовь и контроль как нечто свойственное отдельному человеку, вместо того чтобы понять, что близость создает взаимозависимую систему отношений, которую ни один из партнеров не может контролировать полностью.

Если считать идеальной любовь, не ограниченную никакими условиями, может возникнуть ошибочное убеждение, будто власти и контролю вообще нет места в отношениях между близкими людьми. Мы привыкли ценить открытость и близость и при этом противиться контролю. Представление о том, что можно быть открытым своему партнеру и в то же время не стать объектом контроля с его стороны или не контролировать его самому, — есть заблуждение и способ самозащиты. Людям присуще естественное желание как-то контролировать свои чувства и направление, в котором развивается их жизнь. Быть открытым по отношению к другому человеку, к окружающему миру, да и вообще к чему угодно — значит подвергаться чьему-то влиянию, а следовательно, не вполне контролировать свои чувства. Быть открытым для своих детей — значит ощущать их боли и их радости. Поэтому в той мере, в которой человек открывает границы своей личности, своей души, он попадает под внешний контроль. При этом вполне естественно, что он сам хочет контролировать методы и степень этого контроля. Аналогичным образом люди стремятся контролировать загрязнение воздуха, от которого их не защищают никакие барьеры, поскольку от этого зависит их здоровье.

Очевидно, что если наша эмоциональная открытость по отношению к другому человеку дает ему право и возможность влиять на наши чувства, то нас, в свою очередь, должен активно интересовать характер его деяний. Понятно, каждому хотелось бы, чтобы другие совершали поступки, вызывающие у нас хорошие ощущения, а не плохие. Поэтому если кто-то может воздействовать на наше эмоциональное состояние, у нас возникает неизбежное ответное желание влиять на то, как он это делает, и контролировать (311:) его. Стремление ограничить влияние, оказываемое на нас другими людьми, независимо от того, является ли это стремление осознанным или бессознательным, тайным или явным, обычно приводит к тому, что мы либо начинаем сами их контролировать, либо стараемся себя от них как-то оградить.

Один из мощных и обычно подсознательных способов проявления контроля во взаимоотношениях между людьми — возведение и разрушение вокруг себя барьеров[115]. В отношениях с близкими людьми мы практически совершенно не владеем этим средством. Можно вполне сознательно хотеть отгородиться от человека, который нас оскорбил, и все же быть не в силах так поступить. Или наоборот, иногда мы обижаемся и замыкаемся в себе, сами того не желая. Партнер может воспринять такое отчуждение как наказание и решить, что его пытаются контролировать, иными словами, стараются как-то его изменить. Обычно такие поползновения вызывают возмущение, и он либо может обвинить нас в том, что мы от него отгородились, либо сам стать более закрытым.

Контролировать эмоции, с проявлениями которых мы не желаем сталкиваться, в какой-то степени возможно, если пустить в ход такие средства, как отчужденность, подавление, отрицание, заверения, или если попросту удалиться. Однако эмоции не полностью поддаются контролю, поскольку невозможно избирательно отгородиться только от того, что приносит неприятные ощущения. И постоянное ощущение подконтрольности, и необходимость самому все время контролировать собственные так называемые отрицательные эмоции (подавляя или не выпуская их наружу) приводят к росту чувства неудовлетворенности, а это одна из важных причин того, что взаимоотношения, зарождавшиеся как взаимная любовь, терпят крах.

Способ, с помощью которого осуществляется контроль, часто остается неосознанным, что можно объяснить двумя основными причинами. С одной стороны, хотя контроль изначально присущ таким ролям, как роль родителя, супруга или учителя, но при этом его проявления бывают основательно замаскированы понятием «прав», (312:) неразрывно с ними связанных. Люди, исполняющие перечисленные роли, обычно считают (или объявляют) себя противниками контроля и могут осуществлять его незаметно даже для самих себя, думая, что действуют в рамках данных им прав или же что выполняют свой долг. С другой стороны, человек может быть убежден в том, что он не вправе пытаться контролировать кого-либо, поскольку общественное мнение утверждает, что это нехорошо. Однако те, кто выступает против контроля, недопонимают тот факт, что когда один человек говорит другому: «Перестань меня контролировать, иначе я тебя брошу», то этими словами он также пытается установить контроль. Нравится вам это или нет, контроль является неотъемлемой составляющей человеческой близости.

О том, насколько жестким может быть контроле в некоторых семьях, хорошо известно. При этом идеалом отношений между теми, кого связывает кровное родство, считается полнейшая взаимная открытость, верность, поддержка и безоговорочное приятие. Интересно проследить, что происходит, когда эти идеалы приобретают законный статус, претворяясь в права, обязанности и виды на наследство. Для многих кровное родство означает главным образом необходимость «стоять друг за друга всеми правдами и неправдами, что бы ни случилось». Фактически это равносильно запрещению родственникам отгораживаться друг от друга. В результате все свои чувства и переживания члены семьи не держат в себе, а вываливают в общий «семейный котел» и ждут такой же открытости от всех остальных. В итоге, однако, оказывается, что они бывают более невнимательны, более категоричны, требовательны и эмоционально жестоки друг к другу, чем к посторонним людям, которые, если бы с ними обходились подобным образом, давно прекратили бы столь неприятное общение.

Наряду с этим бытует правило, запрещающее «выносить сор из избы», то есть требующее, чтобы все происходящее в лоне семьи оставалось недоступным постороннему взгляду. Здесь, среди своих, за закрытыми дверями, выходят на поверхность те подавляемые стороны личности, отражающие дихотомию «самоотверженность—себялюбие», которые на людях выглядят не особенно привлекательно. Вот почему, вопреки идеальным представлениям о семье, она часто становится ареной страданий. И по этой же причине если кто-то попытался разорвать семейные оковы и зажить (313:) собственной независимой жизнью, это вызывает такую обиду, что вновь разрушить барьеры и вернуться обратно бывает чрезвычайно трудно. Хотя негласный запрет возводить преграды между членами семьи обеспечивает каждому из них эмоциональную защиту, однако в этом есть и свои отрицательные стороны — не даром семья часто оказывается одним из величайших источников ненависти и насилия, а также рассадником эмоциональных отклонений. И дело здесь не только в том, что требование открытости как нечто обязательное губительно для настоящей любви, но и в том, что отсутствие возможности оградить свой внутренний мир заставляет людей терпеть жестокость и провоцирует их самих быть более жестокими в отношениях с близкими, нежели с посторонними Кроме того, в семье люди ощущают наибольшую эмоциональную бесконтрольность. Это проявляется отчасти в нагнетании напряжения и в легкости, с которой члены семьи наступают друг другу на больные мозоли. Если следовать нашей теории, семья становится тем местом, где обычно сдерживаемые, неприемлемые стороны нашего «я» выплескиваются на поверхность, так как предполагается, что остальные члены семьи должны с этим мириться[116].

Контроль — тема с бесчисленным множеством вариаций: от высказанной в лоб угрозы типа «Если ты этого не сделаешь, я тебя убью» до завуалированного отказа вроде: «Не сегодня, дорогой, — у меня разболелась голова». И отношение к контролю колеблется от полного его неприятия до отождествления с заботой. Все это вполне объяснимо, ибо каждый стремиться получить побольше того, чего ему хочется и, естественно, поменьше того, чего не хочется. Но даже если человек принимает почерпнутую у некоторых восточных религий теорию, согласно которой лучше всего вообще не иметь никаких желаний, он неизбежно начинает заниматься самоконтролем, пытаясь выяснить, есть ли они у него. Это приводит к внутренней борьбе между желаниями человека и идеалом отсутствия желаний[117].

Подобно тому, как стремление контролировать окружающую среду и управлять ею для своих целей и нужд является врожденным (314:) свойством человека, так и желание контролировать других людей — тоже часть человеческой природы. Мы действуем так в целях самозащиты или самоутверждения, или потому, что якобы знаем, как следует поступать. Поскольку контроль в отношениях между людьми, особенно близкими, неизбежен, встает вопрос, для чего он, собственно говоря, нужен. Универсальных формул для всех разнообразных вариантов контроля не существует. Дать осознанный ответ на вопрос, что ты собираешься делать с контролем, довольно сложно, поскольку люди либо считают, что вправе контролировать других, либо уверены, что вправе не быть объектом контроля, причем в зависимости от ситуации эти позиции могут меняться. Помимо вопроса о праве на контроль, ситуация усложняется тем, что часто контролем явным образом злоупотребляют, и это стало причиной его дурной репутации. Контроль является неизбежной составляющей человеческих взаимоотношений, но, к счастью, при правильном с ним обращении он имеет и положительные аспекты. Контроль — один из способов, с помощью которых люди могут влиять друг на друга, открывая для себя широчайшие возможности. Если подойти к контролю осознанно, он может стать источником новизны и творческого подъема. Делая то, что хочет от нас партнер, мы испытываем особые переживания, которые могут преобразить как нас самих, так и наши взаимоотношения, а также дадут партнеру возможность почувствовать, что его действительно любят. Готовность обеих сторон изменяться под влиянием друг друга — вот что сохраняет трепетность и живость в самых продолжительных союзах. Перемены происходят благодаря взаимодействию контроля и покорности.

Контроль на любом уровне предполагает выдвижение неких условий. Идеальное понятие «безоговорочной любви» означает, что мы никак не оговариваем условия и степень нашей открытости. Таким образом, это лишний раз свидетельствует о недостижимости идеала, потому что никто не может полностью контролировать степень собственной открытости в каждый момент общения, и еще потому, что будущее, по сути своей, неопределенно. Идеал превращается в авторитарное предписание того, как надлежит поступать, что отдаляет нас от живого мига зарождения любви. Такие формулы являются скрытой попыткой контролировать любовь и саму жизнь.

Само понимание безоговорочной любви как любви самоотверженной и бескорыстной противопоставляет ее какой-то другой (315:) любви, оговоренной определенными условиями. При этом мы как бы не замечаем, что, объявляя любовь безоговорочной, мы тем самым предписываем ей необходимость отвечать достаточно жестким требованиям — не выдвигать никаких условий и быть совершенно бескорыстной. Любовь нужна людям, чтобы чувствовать себя состоявшимися, и эта потребность, как и другие потребности, эгоистична. Справедливы оба утверждения: и то, что любовь возможна лишь когда человек начинает беспокоиться о ком-то кроме себя самого, и то, что забота о других приносит самоудовлетворение. Нельзя втискивать любовь в рамки противопоставления условное—безусловное или бескорыстное—эгоистичное, в противном случае это приведет к разделению человеческого «я» на хорошую часть, которая старается любить бескорыстно, не прося ничего взамен, и эгоистичную, которая хочет получить что-то взамен и от которой никогда не удается полностью избавиться.

«Любовная зависимость»

Теперь нелишне рассмотреть еще два вида зависимости (трактуя это понятие в широком смысле), поскольку они иллюстрируют связь между любовью и контролем. Первую иногда называют «любовной зависимостью», имея в виду зависимость от любви к тому, кто вам не подходит. Религиозная зависимость — еще одно недавнее дополнение к постоянно расширяющемуся списку зависимостей. Здесь подразумевается зависимость от определенных видов эмоциональных переживаний, являющихся частью религиозного контекста. Мы рассматриваем эти два вида зависимости одновременно, потому что им присущи сходные движущие силы. В сущности, если относить их к разряду зависимостей, проще и правильнее следовало бы назвать их «зависимостью от эмоциональной капитуляции»[118].

Контроль и капитуляция, надзор и освобождение, принуждение и согласие — эти противоположные аспекты взаимоотношений переплетаются в течение всей человеческой жизни. Они, как два лика (316:) Януса, определяют то, как мы относимся к своим переживаниям. Однако противопоставление здесь только кажущееся, на самом деле они тесно взаимосвязаны[119]. Когда взаимоотношения строятся на контроле, с одной стороны, и капитуляции — с другой, легко впасть в зависимость от удовольствий, приносимых тем или иным состоянием. Удовольствия от контроля — это Прометеевы удовольствия, связанные с проявлением власти. Власть может опьянять не хуже (а может, и лучше) любого наркотика; одержимым манией власти движет постоянная потребность устанавливать контроль — чаще всего над другими, но иногда и над самим собой.

Восторги покорности или капитуляции больше всего напоминают чувство, возникающее при самозабвенной самоотдаче, когда благодаря мощному разрушению всех барьеров мы как бы вырываемся за пределы собственной личности. Эмоции, называемые любовным или религиозным экстазом, столь незабываемы, что человеку, раз их испытавшему, невольно захочется их повторить. Эти чувства чаще всего возникают в особых условиях. В частности, чтобы пережить религиозный экстаз, необходимо, как правило, быть членом группы единомышленников, смысл существования которых заключается в полном подчинении той высшей власти, в которую все они верят. При этом групповое воздействие концентрирует и усиливает вожделенные эмоции[120].

Условия так называемой любовной зависимости также предполагают покорность некой высшей власти, но в данном случае такая власть сосредоточена в любимом человеке. Дисбаланс власти, заставляющий человека полностью подчиниться господствующей стороне, приводит к тому, что вместе с чувством покорности возникает страстная любовь. При этом партнер, занимающий господствующее положение, может «подпитывать» эту страсть, удовлетворяя тем самым свою потребность во власти и поклонении, однако он вряд ли в состоянии испытывать настоящее уважение к проявляющему такую покорность. Если покорность односторонняя, то любовь и власть постоянно приходится механически стимулировать. Часто таким стимулятором становится жестокость, как бы подстегивающая и (317:) усиливающая ответную страсть. (В этом заключается, в частности, суть «Истории О», романа, в котором описаны крайние проявления садомазохизма.) Воспитание женщин традиционно предписывало им играть роль подчиненной стороны. Фрейд считал мазохизм имманентным свойством женщин, потому что в Викторианскую эпоху покорность была их главным средством достижения любви.

Любовная зависимость развивается при условии наличия власти, и страсть, которую она порождает, бывает совершенно механической, независимо от того, как она ощущается. Жертвы любовной зависимости нуждаются в человеке, которому они могли бы покориться, а его жестокое обращение может только усилить чувство любви. Это часто усугубляется верой в то, что беззаветная любовь может послужить «спасению» мучителя, смягчить его сердце и зажечь ответную любовь. Человек действительно попадает в зависимость от особой любви, вызванной покорностью, и тогда подчинение более сильному становится легким и естественным путем обретения любви. Этот сценарий может повторяться либо с одним и тем же партнером, или с другими, создающим для него такие же условия. Конечно, особа, играющая господствующую роль, попадает в зависимость от своей власти, выражающейся в данном случае в «обладании» человеком, «любящим» его настолько, что будет ему поклоняться при любых обстоятельствах. Весьма показательно, что такие зависимые, лишенные равновесия и цельности отношения выглядят, а изнутри часто и воспринимаются как безусловная любовь. Это во многом выявляет сущность самого идеала, согласно которому человек должен любить, как бы находясь в вакууме, независимо от того, как к нему относятся.

Сознательное восприятие жизни подразумевает соблюдение равновесия между контролем и покорностью, что не позволяет механически наслаждаться одним, отказываясь от другого. Покорность действительно разрушает барьеры между людьми и открывает доступ к любовным переживаниям. Но если это не приводит к положительным результатам (к числу которых мы относим повышение чувства собственного достоинства и доверия к себе), то все попытки оставаться открытым ради сохранения любви приводят к саморазрушению.

Итак, чтобы испытать «безусловную» любовь, необходимы определенные условия, но при раздвоении психики на «хорошую» (318:) часть, старающуюся быть бескорыстной, и на «плохую», осуждаемую за эгоцентризм, эти условия становятся искусственными и предсказуемыми. Подчинение позволяет идеализируемой части личности ощущать себя бескорыстной, а значит, и добродетельной, тогда как господство дает возможность эгоистической части обрести власть и уверенность. Мы хотим еще раз подчеркнуть, что настоящая чистая любовь может развиваться только в реальных жизненных условиях, при сбалансированных взаимоотношениях, а не в некоем вакууме. Сами же эти условия никогда не бывают чистыми — им присущи элементы власти, контроля и — чаще, чем хотелось бы, — господства и подчинения (взять хотя бы традиционное распределение ролей и власти между полами). Так или иначе, равновесие господства и подчинения, как правило, бывает нарушено. А для того, чтобы его восстановить, необходимо оценить, измерить власть, предписываемую каждой из социальных ролей, и лишь затем пытаться изменить ее распределение, выйдя за границы ролей.

Оценки и роли

Принято считать, что идеальная любовь должна быть не только всепрощающей, но и безмерной. И в самом деле, о какой количественной оценке любви может идти речь, если любимому прощается абсолютно все? Ведь любые мерки навязывают какие-то условия. Может показаться, что само желание измерить, сколько любви мы отдаем и сколько получаем, несовместимо с этим возвышенным чувством. При всяком измерении, естественно, происходит сравнение с прошлым, в результате чего оценивается качество настоящего. Измерение качества или количества взаимности разрушает искренность любви. Когда мы переживаем любовь во всей ее полноте, любые помехи, в том числе и попытки ее измерить, отходят на задний план. Но значит ли это, что для того, чтобы испытать истинную любовь, следует старательно избегать любых количественных оценок?

Любовь приходит просто и естественно, но для того, чтобы она не угасла, часто нужны особые условия. Многое из уже рассмотренных нами аспектов реальной жизни — стремление к власти, господство и подчиненность, согласие играть некую роль, притягательность контроля и покорности — содержат в себе определенные (319:) повторяющиеся элементы, подсознательно подготавливающие почву для удержания или возвращения чувства любви. Например, роли матери, мужа (жены) или ученика подразумевают необходимость быть открытыми для такого типа общения. Однако каждая из подобных ролей включает в себя элементы подчинения, в результате чего бывает крайне трудно или вообще невозможно отделить то, что делается из чувства любви, от того, что делается по обязанности. Если человек соглашается на определенную роль (или положение) и строго ей следует, оценка степени равновесности взаимоотношений, в которые он вступает, отходит на задний план. Дело в том, что большинство ролей не рассчитаны на то, чтобы отношения между ними были сбалансированными, то есть чтобы каждая сторона получала столько же, сколько отдает. В традиционном браке роль мужа заключается в обеспечении безопасности и защиты семьи, тогда как роль жены — в том, чтобы заботиться о муже и считать его интересы первостепенными. Союзу тех, кто способен довольствоваться таким положением дел, может всегда сопутствовать любовь. Точное исполнение традиционных ролей издавна служило цементирующим средством, придававшим прочность семье. Этому помогало то обстоятельство, что законы, на которых строились семейные отношения, воспринимались как данные Богом. Когда в такой ситуации производится попытка сравнительных оценок, то обычно оценивается качество выполнения указанных ролей.

Перед тем, кто не может или не хочет жить по устоявшимся правилам, встает вопрос, как сохранить любовь в длительном союзе, идя непроторенными путями. В этом случае для обеспечения условий, благоприятствующих любви, сравнения и оценки полезны и даже необходимы. Хотя случается, что люди не могут приспособиться к традиционным ролям, это вовсе не означает, что эти роли над ними не властны. Редко бывает, чтобы брак не оживил старых, устоявшихся представлений относительно того, как следует исполнять роли мужа и жены, а с появлением детей — отца и матери. Оставаясь в рамках древней системы ценностей, мы невольно ожидаем, что один будет отдавать, а другой получать, ибо так распределены их роли. Чтобы изменить стереотипы и построить равновесие по новому принципу, необходимо научиться правильно измерять количество даваемого и получаемого. Если же вовсе отказаться от оценок и сравнений, старые модели будут жить по-прежнему. (320:)

Если отношения складываются нормально, то нет и надобности в сравнительных оценках. Желание измерить вклад каждого члена семьи появляется вместе с сомнениями в наличии равновесия, а следовательно, вместе со стремлением к переменам. Если же кто-то протестует против необходимости оценок или сомневается в пригодности и обоснованности используемых при этом мерок, это значит, что существующее положение дел его вполне устраивает. Тому может быть множество причин — он может просто опасаться перемен, или испытывать большую удовлетворенность от нынешних взаимоотношений, или обладать большей властью. Попытка произвести сравнительную оценку — это способ оправдать необходимость перемен и проявить власть. В то же время преуменьшение значимости оценок и верность идеалу безоговорочной любви — способ оправдать нежелание перемен и точно такая же попытка проявить власть Отсюда и берет начало классический диалог: «Если бы ты любил меня, то вел бы себя по-другому», — «А если бы ты меня любила, то принимала бы меня таким, какой я есть». Аргументы противников контроля не уничтожают сам контроль, — просто они предоставляют большую власть тому, кто не хочет меняться. Особенно часто это происходит, когда оба партнера принимают систему ценностей безоговорочной любви.

Когда начинаются сравнения и оценки, это обычно служит признаком идущей или приближающейся борьбы, в которой каждый старается настоять на своем. Именно на этом этапе распадается большинство союзов. Представим себе двух независимых, замкнутых людей, испытывающих друг к другу безоговорочную, ничем не обусловленную любовь и при этом не пытающихся изменить друг друга, — это и будет доведенное до абсурда воплощение идеи безоговорочной любви. Аккуратное исполнение своих ролей помогает свести перемены к минимуму и разграничить сферы власти. Желание иметь отношения, выходящие за рамки существующих ролей, приводит к необходимости изменяться самому и способствовать изменению партнера. Поэтому когда условия, в которых складываются взаимоотношения, изменяются, требуется учитывать реальное распределение власти между партнерами и различие в желаниях и потребностях каждого. Если этого не делать, то способы использования власти становятся менее осознанными, а следовательно, и более пагубными для самих отношений. (321:)

Как только один человек начинает или хотя бы собирается начать изменяться, следовательно, изменилась сама ситуация, и поэтому второму участнику также приходится меняться. Даже тот, кто этому противится, на самом деле хочет перемен (обычно сам того не осознавая), но для него они сводятся к возврату некогда существовавших отношений. В сущности, в силу привычки гораздо труднее двигать систему отношений вперед, чем тащить ее назад. Всегда проще повторять известное, чем делать что-то новое. Следовательно, труднее приходится тому, кто хочет внести в отношения новизну, так как ему приходится проявлять инициативу, тогда как партнер может оставаться пассивным или даже сопротивляться. Обычно человек, стремящийся к переменам, выглядит более властным и менее привлекательным, чем тот, кто им противодействует.

Сравнительная оценка вклада партнеров в их взаимоотношения может помочь людям не возвращаться к старым ролям и тем отрицательным моментам, которые с ними сопряжены. Это механизм обратной связи, позволяющий измерить степень неудовлетворенности каждого, что часто бывает необходимо для сохранения «чистоты» любви Без этого взаимоотношения, как правило, обостряются, что приводит к отчуждению, после чего любовь, как правило, идет на убыль. Отношения, определяемые ролями, авторитарны, поскольку заранее предписывают надлежащее поведение. Роли, воплощающие традиции, авторитетно указывают каждому его место и сферу деятельности. При этом они статичны, поскольку не прощают никаких изменений, выходящих за рамки роли. Если двое людей любят друг друга и при этом предпочитают жить по своему усмотрению, а не в соответствии с предписанными ролями, им неизбежно предстоит преодолеть трудности становления новых отношений и борьбы за главенство. Недостаточно просто открыться друг другу и отдаться чувству любви, необходимо суметь вместе расти и развиваться, учитывая меняющиеся потребности обоих партнеров. Каждый должен иметь полное право сказать: «До сих пор я шел у тебя на поводу, но теперь мы должны поменяться местами». Это и есть сравнение в действии.

Любовь без меры — атрибут старой системы морали, отвергающей эгоизм. Ее идеалом является бескорыстная любовь. Поскольку эгоизм тем не менее признается реальностью, встает вопрос, как с ним разумно справиться. Любовь между взрослыми людьми может успешно развиваться только в том случае, если существует (322:) некоторое равновесие между эгоизмом и щедростью, между контролем и покорностью, и если в том, как каждая из сторон проявляет свою власть, присутствует осознанная забота о партнере. Чтобы ни у одного из партнеров не возникало впечатление, что его просто используют, необходим механизм обратной связи. Вот почему сравнительные оценки могут способствовать созданию условий, позволяющих переживать безграничную любовь.

Если исходить из того, что любовь — это способность полностью принять человека таким, каков он есть, то тогда ею можно воспользоваться для проверки того, что именно человек способен принять. При этом мерой любви становится готовность прощать. Сознание того, что тебя готовы приять, как бы плох ты ни был, является наградой за любовь. При этом безоговорочное приятие провоцирует жестокое или саморазрушительное поведение. Постоянная проверка партнера на лояльность — распространенное занятие в условиях зависимости, характеризующейся так называемым взаимным приятием и прощением. Мы полагаем, что чем больше человек склонен осуждать собственные недостатки, тем больше он нуждается во внешнем приятии. Это подразумевает, что он хочет, чтобы другие принимали те его стороны, которые сам он принять не может. Прощение грехов — важная часть христианской морали, но она имеет и оборотную сторону, заключающуюся в том, что человек должен согрешить, чтобы получить эмоциональную награду — прощение. Считается, что вас только тогда любят по-настоящему, если любят даже «плохую» сторону вашей личности.

Прощение и игнорирование

По-видимому, любовь и прощение неразрывно связаны между собой, так как нельзя любить по-настоящему, не прощая любимому человеку его прегрешений. Обиды неизбежны при любых длительных отношениях, будь то дружба или интимная близость. При этом принято думать, что для сохранения любви, а то и просто дружеских связей, необходимо прощать. Существуют моральные соображения, которые возводят умение прощать в ранг добродетели. Это означает, что, по возможности, прощать стоит всегда, из чего следует, что чем сильнее обида, тем больше добродетели в прощении. Однако бесконечно прощать оскорбления или жестокость не очень-то умно, (323:) потому что тем самым только поощряешь обидчика продолжать вести себя подобным образом.

Для многих людей умение прощать — это проблема, как эмоциональная, так и интеллектуальная. Следует ли прощать всегда, а если не всегда, то когда именно? И даже если мы готовы простить или считаем, что это необходимо сделать, наши чувства иногда этому противятся. Для такой неуверенности есть веская причина, поскольку само понятие «прощение» достаточно сложно. Главным источником недоразумения служит отсутствие четких границ между оскорблением и несправедливостью, а также между прощением и умением не обращать внимания на обиды. Конечно, не каждая обида непременно бывает несправедливой, и даже если мы считаем себя несправедливо оскорбленными, наш обидчик может с этим не согласиться и чувствовать себя правым. Какая же в том заслуга — простить обиду, если обидчик, в сущности, прав?

Прощение, рассматриваемое как моральное обязательство — составная часть системы ценностей безоговорочной, безусловной любви, которую мы уже подвергали критическому анализу, а следовательно, здесь присутствуют все те же дилеммы. Совершенно очевидно, что безоговорочной любви в качестве механизма, позволяющего ей оставаться безоговорочной, необходим идеал безоговорочного прощения, таким образом, прощение позволяет нам при любых обстоятельствах сохранять хотя бы частичную открытость. Чтобы убедить себя в том, что мы любим безоговорочной любовью, приходится все время стараться игнорировать все, что этому препятствует. Если прощение даруется, в числе прочего, и из нравственных соображений, сам акт прощения рассматривается как свидетельство морального превосходства прощающего, что позволяет ему ощутить свое благородство. Однако разве можно сказать, что чьи-то дурные поступки преданы забвению, если мы считаем себя вправе их осуждать? Вопрос, в чем заключается добродетель «нравоучительного прощения», осложняется к тому же тем обстоятельством, что часто остается неясным, кто при этом больше выигрывает: тот, кто прощает, или тот, кого прощают.

Когда игнорирование чужих недостатков и дурных поступков диктуется соображениями идеологии, считающей такое поведение достойным, оно часто начинает выполняться автоматически и приводит к разрушению взаимоотношений, поскольку на самом деле (324:) под этим скрывается несогласие с поведением партнера и попытки подавить свое возмущение, а обиды, на которые стараются не обращать внимания, вытесняются в подсознание. Это может стать причиной депрессии (зачастую являющейся оборотной стороной подавляемого гнева), зависимости и даже многих телесных недугов. Однако обременять свою нервную систему такими чувствами, как возмущение и ненависть, или же копить в душе обиды — не менее разрушительное занятие, которое также может весьма пагубно отразиться на всей жизни человека.

Существует еще одна проблема, заключающаяся в том, что люди часто чувствуют необходимость защитить свой внутренний мир и поэтому прибегают к различным способам психологической самозащиты. Но и здесь все не так просто, потому что реакция самозащиты, как и многие другие поведенческие реакции, возникает бессознательно и становится привычной, то есть человек не отдает себе отчета в том, что, производя определенные действия или испытывая определенные чувства, он тем самым пытается себя защитить. Бессознательная линия об

Любовь принято считать самым естественным, бесхитростным и самым искренним чувством. Но на деле становление любви — весьма сложный процесс, поскольку он развивается в конкретном социальном контексте и чреват разнообразными последствиями. Любовь или подчиняет человека, или дает ему власть, позволяющую контролировать других. Исторически выражения любви определенным образом регламентировались посредством конкретных ролей — мужа, жены, священника, монахини, учителя, ученика и т.д., каждая из которых предусматривала свой способ проявления открытости. Однако такое следование прототипам делает любовь шаблонной, укрощая ее стихийность, притупляя чувства. Поначалу люди охотно используют уже существующие роли в качестве способа выражения любви. Когда же роли начинают предписывать исполнение каждодневных обязанностей (а так оно обычно и бывает), что воспринимается окружающими как нечто само собой разумеющееся, все, как правило, заканчивается тем, что человек либо продолжает делать то, чего от него ждут, но уже безо всякого воодушевления, либо отказывается от роли и тогда ощущает себя виноватым. Эротический контекст в такой ситуации, бесспорно, отсутствует.

По мере того как старые социальные и моральные системы ценностей распадаются, исчезают и роли, делавшие их жизнеспособными. Идеалы любви всегда были тесно сплетены с ролями, а поскольку роли требовали самопожертвования, то того же требовали и идеалы. Современные люди, которые хотят сами решать свою судьбу, стремятся к любви спонтанной, свободной от требований ролевых отношений. Трудность для тех, кто склонен строить взаимоотношения по-новому, заключается в том, что только роли обладают механизмом, способным регулировать эмоциональную открытость или замкнутость. Идеал безоговорочной любви берет начало от старой двойственной, авторитарной системы морали, которая отделяет чистое от нечистого, безусловное от обусловленного. Люди, следующие этим идеалам, делают подчас весьма парадоксальные заявления, к примеру: «Я люблю тебя, не ставя никаких условий, поэтому, что бы ты ни делал, меня это совершенно не задевает». Или: «Если бы ты любила меня без всяких условий, ты бы старалась исполнять мои желания». Или: «Если бы ты любила меня без всяких (331:) условий, ты бы не предъявляла мне никаких требований». Парадоксальность двух последних высказываний заключается в том, что каждое из них эгоистично и, тем не менее, для своего оправдания взывает к бескорыстной любви. Такие идеалы любви имеют мало общего с самой любовью, ибо игнорируют реальные условия жизни, в которых присутствуют как личные интересы обеих сторон, так и их взаимоотношения, зависящие от этих интересов, но к ним не сводящиеся. Часто это означает, что человек не может отделить личные интересы от «интересов» самих взаимоотношений.

Переживание вечной любви дарит нам ощущение новизны и чистоты, но для того, чтобы любовь такой оставалась, ситуация также должна поощрять новизну. Поэтому большинство людей испытывают наиболее сильные чувства, когда их отношения только начали формироваться и их еще не коснулись обиды и разочарования. Вопрос в том, может ли бесконечная, вневременная любовь развиваться во времени. Могут ли слова «я тебя люблю» выражать нечто большее, чем сиюминутное чувство, и подразумевать, что любовь может длиться вечно? Ведь с течением времени жизненная ситуация меняется и развивается, и чувство любви может вписываться в нее или не вписываться. В реальной жизни всегда может произойти что-то, что заставит человека открыться или, наоборот, замкнуться в себе, иными словами, может порождать или подрывать доверие.

Конкретная жизненная ситуация — та арена, где сталкиваются самоотверженность и эгоцентризм. Роли очерчивают сферы, где поощряется эгоцентризм или, напротив, требуется самоотверженность, иными словами, те, где требуется «давать», и те, где следует «получать». Их противоборство заложено в каждой из ролей, там, где речь идет о правах, обязанностях, долге. Тщательное следование роли помогает сохранять частичную открытость — обычно для определенного вида отношений. Если же мы отказываемся следовать какой-либо роли, тогда степень доверия или открытости более всего зависит от того, как и что мы отдаем или получаем. Представление о том, что можно или даже должно бесконечно отдавать, сохраняя при этом ничем не оговоренную открытость и не заботясь о взаимности, нельзя признать ни здоровым, ни реально осуществимым.

В отношениях, которые не держатся за роли, только осознанное, осторожное равновесие между отдачей и получением, между сохранением своей индивидуальности и слиянием с любимым может не (332:) только способствовать выживанию любви, но и позволить ей с течением времени расти и развиваться. Такую ситуацию можно сохранять и совершенствовать именно потому, что она строго обусловлена. К примеру, слуги работают за плату и при этом часто делают совсем не то, чего хотят их хозяева; напротив, понятие служения подразумевает добровольность и безвозмездность, а сферы служения определяются ролями. Служение, осуществляемое добровольно, от души, это бесценный дар; служение, ожидаемое или принимаемое как должное, — долг или неприятная обязанность. Условие, необходимое для поддержания любви, — не ожидать и не требовать служения во имя любви. То есть не следует надеяться, что партнер будет делать для вас то, чего вы не хотите делать сами.

Поэтому, хотя, с одной стороны, любовь безусловно проявляется лишь в каждый конкретный миг, изменение взаимоотношений с течением времени создает предпосылки для того, чтобы она могла существовать бесконечно. Однако реализоваться бесконечная и безграничная любовь, ничего не просящая взамен, должна в реальном времени, условия которого необходимо принимать в расчет. Многие из реальных условий не подходят для безусловной любви, и главное из них — бездумное проявление власти и контроля. Поскольку избавиться от власти и контроля в любви невозможно, необходимо хотя бы пользоваться ими осознанно и осторожно. Социальное неравенство губительно для любых попыток сознательного решения проблем, касающихся борьбы за власть в близких отношениях.

По сути, отрыв переживания от ситуации, в которой оно происходит, — вещь столь же искусственная, как и деление на обусловленную и безусловную любовь. Вневременная любовь, ощущаемая как безусловная, может исходить только из условий реального времени. Ситуации, определяющие эти условия, могут быть разными — от простого следования роли до взаимоотношений людей, которые сами решают свою судьбу. Любовь всегда одинакова и, вместе с тем, всегда различна: ее сила и магия не подвержены влиянию времени и составляют ее неизменную основу; различие ей придают постоянно меняющиеся ситуации и отношения между людьми. Это означает, что в основе безусловной любви всегда лежат некие условия. (333:)

Единство, просветление и опыт мистического переживания

Многие люди разными путями приходили к переживанию так называемых измененных состояний сознания. Слово «измененное» подразумевает, что и восприятие, и описание пережитого отличается от обыденных, повседневных переживаний. Два основных способа достичь такого состояния (вероятно, старых как мир) — это использование определенных веществ (растительных или синтетических) и специальных упражнений, которые приводят к тому, что процесс формирования в сознании переживания становится более свободным. Измененные состояния сознания могут также возникать в преддверии смерти, во время сильного стресса или спонтанно, без всякой видимой причины.

Мистическое переживание

Одним из тех измененных состояний, которые оказывают наибольшее влияние на нашу жизнь, является так называемое мистическое переживание. Сущность его заключается в возникающем ощущении полнейшего изначального слияния со всем миром. Назовем его «переживанием Единства». Такое переживание не поддается описанию с помощью привычных слов и понятий; человек ощущает, что он (334:) находится за гранью времени и пространства, за гранью жизни и смерти, и может как бы наблюдать за самим собой со стороны.

В шестидесятые годы Запад захлестнула волна ставшего популярным мистицизма. Сильные психоделические препараты, механизм действия которых и сейчас еще недостаточно изучен, влияют на нервную систему, каким-то образом трансформируя естественный процесс интеграции в мозгу, что делает доступными переживания, о которых раньше можно было узнать лишь из эзотерической литературы. Наркотики изменили мировосприятие многих будущих лидеров зарождавшихся в те годы общественных движений, многих молодых дарований, проявившихся затем в сфере искусства и науки. Восточные религиозные системы предлагали такие способы объяснения и усвоения этих переживаний, которые не могли дать западные религии. Некоторые экспериментаторы громогласно и публично превозносили свои новоявленные озарения, другие же без особого шума встраивали их в свое мировоззрение. На Запад хлынули восточные духовные учителя, приезжавшие либо по собственной инициативе, либо по приглашениям, и принимавшиеся за возделывание новой благодатной почвы. Подлинные мистические переживания, наряду с их толкованиями в русле восточной космологии, оказали огромное влияние на психологию, музыку, изобразительное искусство и моду. Под их воздействие попали даже те, кто был далек от психоделической культуры. В воздухе веяло мистицизмом.

Для тех, кто хотя бы однажды испытал ощущение Единства, стремление к максимально длительному пребыванию в этом особом состоянии может стать смыслом и целью жизни. К нему стремятся и те, кто сам не имеет опыта такого переживания, но наслышан о нем и верит в его реальность. Этому способствуют и так называемые духовные учителя, которые утверждают, что сами они постоянно существуют в столь возвышенном состоянии, и внушают, что мир Единства гораздо подлиннее и прекраснее нашей обычной действительности, где царят обособленность и разобщенность.

Несмотря на то, что все, кто испытал мистическое переживание, заявляют, что передать эти ощущения невозможно, различные культурные традиции все же пытаются вместить их в рамки собственных понятийных систем. Люди, имевшие опыт подобных переживаний, принадлежат разным культурам и эпохам, что самым существенным образом сказывается на их восприятии и последующей трактовке (335:) данного состояния. Мистические переживания возникают не на «чистом месте» — испытывающие их люди обременены конкретным мировоззрением, безусловно влияющим на их восприятия. Вот почему у индуистов бывают «индуистские» мистические переживания, у христиан — «христианские» и т.д. Поэтому христианские мистики могут видеть Бога во всем сущем и при этом сохранять веру в трансцендентного Бога, обязательную для дуалистического христианства. Восточный мистик может воспринимать все сущее как Божественное и не только признавать имманентного Бога, но и выстроить систему, где конечной реальностью является несомненный «анти-дуализм», «духовный монизм» (для индуистов — это Единство, Цельность, для буддистов — Ничто, Пустота). Таким образом, способ восприятия мистического переживания не может быть отвлеченным, а является исторически и культурно обусловленным.

Идея Единства — это абстракция, порождение разума, попытка сформулировать и описать мистическое переживание. Поскольку Единство относится к миру более возвышенному, нежели наш мир разобщенности и множественности, для его описания выбирается некое реальное качество или свойство, вычленяется, облекается абстрактным смыслом и овеществляется. При этом порожденная таким образом сущность признается более важной, чем индивидуальные проявления самой жизни. Попутно принижается значение многообразия (множества форм) бытия. Такой подход характерен для всех культур, где духовное противопоставляется мирскому и объявляется высшей ценностью[123].

На Востоке абстракции, почерпнутые из мистического переживания общности, породили не только понятие Единства, но и религиозную идеологию, этику и основанную на них иерархию. (Мы определяем идеологию как мировоззрение, содержащее идеальное представление о том, как надлежит жить, иначе говоря, мораль.) Мистическое переживание — важный исторический фактор, влияющий как на восприятие всего человечества, так и на жизнь отдельных людей. Но в процессе формирования идеологии, использующей понятие Единства, возникла мораль, принижающая индивидуальное «я» и не желающая считаться с интересами отдельной личности. Любое мировоззрение, отрицающее реальность или значимость (336:) индивидуального «я», неизбежно начинает превозносить бескорыстие и самопожертвование. Когда отказ от личных интересов провозглашается обязательным этапом на пути духовного совершенствования, мы имеем дело с моралью отрешенности. Такие системы морали никогда не могли всерьез побороть личную заинтересованность, а лишь заставляли ее скрывать, что приводило к падению нравственности. Мы постараемся показать, каким образом духовные лидеры используют понятие Единства для утверждения своей непререкаемости, а следовательно, авторитарности[124].

Всякий, кто пытается рассказать о своем опыте переживания Единства, как правило, начинает с предупреждения о том, что передать его словами невозможно. Приведем, однако, некоторые примеры таких описаний.

Ощущение пребывания в вечности — в мире, который всегда существовал и всегда будет существовать.

Ощущение, что невообразимо мощная энергия разрушает границы индивидуальности и дает сознанию возможность расшириться и вместить в себя все сущее.

Обычное деление на «я» и «не-я» либо мгновенно исчезает, либо становится очень нечетким.

Часто, почти всегда возникает чувство глубокого единения, слияния с Космосом (его можно даже назвать любовью).

Человек «знает», что мир, в который он попал, достижим.

Этот мир ощущается как нечто знакомое и притом неведомое.

Возникает чувство благоговения и сознание собственной незначительности, так что все обыденные заботы и волнения кажутся мелкими и бессмысленными.

Страх полностью отсутствует, потому что смерть ощущается как нечто совершенно нереальное. Или, если выразить это немного иначе: когда вы перестаете отождествлять себя со своим «я» и сливаетесь с Космосом, возникает ощущение, будто вы уже умерли и поэтому бояться больше нечего. Такое исчезновение страха — одно из самых удивительных, необычных ощущений: оно позволяет почувствовать столь полную свободу, о существовании которой вы даже не подозревали. (337:)

Человек чувствует себя совершенно независимым от оценок окружающих и свободным от таких мелочных чувств, как мстительность и соперничество. Ведь, в конечном итоге, все мы едины. При таком подходе любые так называемые отрицательные эмоции — злоба, ревность и т.п. — кажутся не только необязательными, но и глупыми, основанными на заблуждении.

Человек осознает, что он (или мы все) есть одно из проявлений Бога.

Все сущее (в том числе и сам человек, и то, каким предстает перед нами Космос) видится совершенным.

Первые ощущения от соприкосновения с этим всеобъемлющим Единством более реальны, нежели любая обыденная реальность, и столь прекрасны, что почти неизбежно возникает некое «опьянение» ими, эйфория, заставляющая стремиться к ним вновь и вновь. Беспредельное чувство свободы, вечности и единения с Богом и Космосом может быть столь сильным, что нельзя удержаться от мысли: как было бы замечательно, если бы все могли преодолеть привязанность к своему «эго», ибо именно это, как считается, мешает пережить данное состояние. Пребывание в нем как можно более долгое время может стать для человека главной целью жизни.

Тот, кто испробовал «запредельное», часто начинает видеть в обыденной реальности лишь негативные стороны — страх и стремление к власти, неутоленные желания, отчужденность, собственную ограниченность и неуклонное приближение смерти. В повседневной жизни на человека воздействуют эмоции окружающих, в том числе и отрицательные. Вместо того чтобы ощущать слияние с Вселенной, он чаще всего ощущает одиночество и неудовлетворенность. Совершенство оказывается недостижимым идеалом. При этом те проявления нашего эго, которые приводят к разобщенности, — гордость, зависть, эгоизм, алчность, властолюбие, стремление к соперничеству и т.д. — не только кажутся жалкими и ничтожными, но оцениваются как абсолютно отрицательные. Переживание Единства начинает олицетворять собой все положительное, истинное, реальное. Разобщенность же становится неким пугалом, чем-то совершенно не нужным, даже врагом, который не дает нам ощутить Единство или, как в индуизме, майю — великую иллюзию. Тогда смыслом жизни, или духовным путем, становится преодоление разобщенности и всего отрицательного, что с ней связано. (338:)

Дуализм и отрешенность

Подлинное переживание всеобъемлющего Единства отличается от той умственной абстрактной конструкции, которая строится из попыток его описания и которой затем придается статус реальности, затмевающей реальность истинных личных переживаний. Не следует забывать, что переживание Единства доступно только отдельной личности. Единство — это абстракция, которая, претендуя на преодоление дуализма, сама таит в себе скрытую двойственность. Подразделение Космоса на две категории или два уровня реальности само по себе двойственно. Идеология Единства (в отличие от переживания Единства) противостоит идеологии множественности, называя себя «высшей» и более реальной. В то время как мистическое переживание Единства дает человеку ощущение своей глубокой связи с космосом, идеология Единства с присущим ей скрытым иерархическим дуализмом, напротив, отделяет духовное от мирского, а человечество от природы.

Дуализм делит все сущее на две основные категории. В западных религиях это, безусловно, разделение на Бога и Божье творение, при этом одна часть — в данном случае Бог — всегда ценится больше другой. Это порождает явную иерархию ценностей: Бог стоит выше, нежели Его творение. Кроме того, это создает еще одну иерархию ценностей внутри низшей категории, которая основана на добродетелях или предписаниях высшей. Иначе говоря, чем богоподобнее человек или, по меньшей мере, богобоязненнее (а значит, послушнее), тем он лучше. Такая же двойственность, основанная на принципе или-или, действует и в идеологии Единства, только там она скрыта за самим понятием, которое утверждает общность всего сущего и потому представляется всеобъемлющим. Но если единство ценится выше, чем разнообразие, неизбежным результатом становится попытка достичь этого единства, отрицая или преуменьшения значение обособленности. Действительно, во многих духовных учениях Востока отождествление с принципом Единства подразумевает принижение роли обособленности, ее отрицание, отрешенность, отказ от нее. Тогда рост «духовности» или осознанности рассматривается как движение личности от индивидуального (то есть ограниченного) к всеобщему. Такие утверждения, как: «Все совершенно», «Все мы — одно целое», (339:) «Обособленность — всего лишь иллюзия», — являются примерами отождествления единственного и единого.

Отрешенность предполагает наличие двух, четко выраженных иерархических категорий, от низшей из которых необходимо отрешиться ради обретения высшей. Для оправдания этой жертвы высшую обычно объявляют святыней. Когда «единое» считается лучше или реальнее индивидуального и разнообразного, тогда решение личных проблем становится возможным только путем следования ценностям идеологии Единства. Это приводит к тому, что источником всех проблем объявляется забота человека о своем жизненном, личном благополучии. Таким образом, в восточной ментальности эгоцентризм рассматривается как абсолютное зло. Поэтому несомненным становится предпочтение сотрудничества — соперничеству, альтруизма — эгоизму и отдачи — получению[125].

В статье о «духовных учителях» («Омни», март 1990) один из учеников некоего восточного гуру рассказал показательную историю о том, как его учитель в нескольких словах преподнес ему запоминающийся урок. Начиналось строительство храма, посвященного гуру. На церемонию закладки первого камня съехались ученики со всего мира. Многое из них привезли с собой ценные вещи, чтобы замуровать их под фундаментом. Рассказчик, к его несказанной гордости, был избран первым из тех, кто хотел положить туда свои подношения. Он вспоминает, как, возгордившись, что его выбрали первым, схватил крупный брильянт и энергично бросил в яму. А когда оглянулся на учителя, тот тихо сказал ему: «Не слишком ли много ты получил?» В заключение рассказчик говорит, что под влиянием этих слов его присмиревшее эго стало гораздо мудрее.

Для ученика, которого отчитал гуру, преподнесенный урок заключался в утверждении, что его дар не был достаточно чистым. Но можно рассмотреть этот случаи и с совершенно иных позиций. Постройка храма в честь гуру и то, что ценные подарки были истрачены зря (их закопали в землю как символ величия гуру), — все это свидетельства колоссального и совершенно беззастенчивого эгоцентризма. Одна из самых дешевых уловок гуру — заставить людей почувствовать свою неполноценность, показав, что их поступки (340:) запятнаны эгоизмом, а сделать это всегда легко. Гуру, о котором идет речь, «получатель» даров, не смог отказать себе в удовольствии поставить своего ученика на место, дав тому ощутить свое ничтожество. А может, все дело в том, что дар ученика оказался недостаточно хорош? Но поскольку в глазах учеников гуру предстает как человек просветленный и преодолевший свое «эго», подобная трактовка ситуации для них просто немыслима.

Следовательно, ученик упустил шанс извлечь из этой истории подлинный урок: стремление гуру к самоутверждению и его готовность «получать» прячутся под маской просветленности и самоотверженности и таким образом остаются неосознанными. Поскольку чистота, а значит, и превосходство гуру воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, предполагается, что он заслужил любые «подношения», просто потому, что является просветленным. Таким образом, он может отчитать своего ученика за излишне активные действия, которые он сам же и спровоцировал и которые, по сути, полностью повторяют его собственные действия, разве что в более скромном масштабе, и при этом не показаться лицемером. Вопрос, кто отдает и кто получает, никогда не ставится, потому что «духовные» ценности маскируют то, что происходит на самом деле.

Большинство восточных религий относят мистическое переживание к состояниям сознания иного порядка, называя его «просветлением». В индуизме это состояние воплощено в понятии «Единство», в буддизме — «Пустота». Отсюда и представление о так называемом просветленном, живущем в этом возвышенном состоянии все время, большую часть времени или, по крайней мере, гораздо больше времени, чем обычные люди, а в самом крайнем случае — способном достичь этого состояния. Традиционные представления о просветлении подразумевают, во-первых, полное слияние со Вселенной, не оставляющее места для проявлений «эго» или для возведения барьеров вокруг собственного «я», и во-вторых — иерархию ценностей, согласно которой чем человек бескорыстнее, тем он лучше; высшим состоянием объявляется полная самоотверженность.

Предполагается, что «просветленный» проявляет свою просветленность через бескорыстие и отказ от удовлетворения собственных (341:) потребностей. Таким образом, он предстает перед нами как воплощение безграничной щедрости, сострадания и любви, без малейшей примеси жадности, зависти, похоти или соперничества. Те, кто хотели бы прослыть просветленными, должны создать у людей впечатление, что они «выше всего», выше любых слабостей своего «я» — предпочтений, недостатков, страхов и желаний и т.д. Такой человек являет собой соблазнительный пример состояния, которое он может помочь обрести другим, состояния, дающего не только ощущение вечности, но и способного решить все повседневные проблемы.

Само возникновение особой категории под названием «просветленное состояние» есть проявление менталитета накопления, поскольку это состояние в конечном итоге достигается благодаря накоплению личных заслуг и моментов частичного просветления. И вот однажды — в этой жизни или в иной — человек преодолевает, наконец, барьер и приходит к финишу — становится совершенным проявлением божества, совершенным учителем, которому некуда больше стремиться. Вы трудитесь, чтобы обрести просветление, и когда цель достигнута, она навеки ваша. Так создается статичный и неизменный идеал. Переживание «единения» происходит вне времени, но понятие просветления превращает неподвластный времени миг в застывшее «вечно», длящееся даже за пределами времени. Ирония заключается в том, что достижение просветленного состояния подразумевает попытку втиснуть в рамки времени «вневременное переживание».

Наличие двух вариантов состояния — просветленности и непросветленности — создает еще одну дуалистическую систему ценностей, основанную на логическом построении «или-или». Это еще один пример того, как создание двух независимых категорий и придание одной из них большей ценности (быть просветленным — лучше) образует иерархию ценностей не только между двумя категориями, но и внутри менее ценной из них (непросветленной). В категории непросветленных человек считается тем лучше, чем ближе он к идеалу просветления. По сути, происходит то же, что и с измерением степени бескорыстия.

Разделение всего сущего на две категории — высшую (духовное) и низшую (мирское) — требует построения связующего моста между ними. И на Востоке, и на Западе это разделение создают религии, и они же становятся связующим звеном между этими двумя (342:) реалиями. Они изобретают «духовный путь» от низшего к высшему, регламентируя благие поступки, которые должны вывести человека «отсюда» (из нашего мира) «туда» (к тому, что понимается под спасением). На Востоке путь постепенного подъема духовности, определяемый кармой и цепью перерождений, ведет к высшей форме — просветленности, называемой также нирваной, мокшей, космическим сознанием и т.п. Такая концепция является линейной и иерархической, как и породившие ее религии. Некоторые школы (в тибетском буддизме) даже создали иерархические уровни просветленности, так что и среди просветленных одни являются более просветленными, чем другие. Поэтому для духовных подвижников животрепещущим является вопрос, как далеко человек продвинулся на избранном пути.

Из утверждения о существовании основополагающего Единства, пронизывающего все бытие, иерархичность автоматически не следует. Иерархия возникает в результате выдвижения идеалов просветления, когда нескольких людей начинают считать проводниками и воплощением Единства. Предположение, что некоторые люди воплощают или выражают истинную природу реальности в большей степени, чем остальные, легко приводит к возникновению авторитарной иерархии. К тому же, оно закладывает фундамент для увековечивания иерархии, потому что тот, кто знает лучше, может решать, кто именно просветлен, и, таким образом, наделять избранных авторитетом. Однако в том, что один человек, кем бы он ни был, определяет степень просветленности другого человека, есть изрядная доля странности. Надо полагать, что если человек просветлен, то он осознает свое положение сам, без всякой подсказки со стороны. Тем не менее, такой подход имеет место во многих духовных системах.

На первый взгляд, идеал просветления кажется совершенно свободным от коррупции, поскольку он подразумевает абсолютное бескорыстие. И все же именно это священное воплощение совершенства позволяет авторитаризму со всеми его пороками проявляться и активно процветать. Две идеальных конструкции работают в паре: идеал просветления обеспечивает авторитеты, а представление о карме в качестве космического закона морали дает метафизическое объяснение, почему просветленными авторитетами становятся одни, а не другие. Эти два понятия тесно переплетены и подкрепляют друг друга, создавая непроницаемую замкнутую систему, способную (343:) увековечить саму себя. Придание законной силы особому статусу просветленных основывается добродетельности их прошлых жизней, при этом уже обладающие этим особым статусом поддерживают идеологию кармы и перерождения как непререкаемую истину[126].

Монотеизм с его верховным Богом явно авторитарен. Авторитаризм, пронизывающий восточную идеологию Единства, менее очевиден. Вера в то, что Бог присутствует везде и во всем, затрудняет построение централизованной иерархии. Однако понятие просветления приводит к появлению децентрализованных иерархий, каждую из которых возглавляет учитель. Именно это мы видим в восточных религиях и их западных вариантах. Если монотеизм объявляет святым изреченное Слово Божье, то восточные религии приписывают святость тем, кто обрел просветление. Таким образом, понятие просветления порождает авторитаризм на личном, харизматическом уровне (гуру, учитель, аватара и будда). Здесь авторитетами являются не институты, а живые люди, хотя они почти всегда создают вокруг себя институты или сами являются их частью. Не случайно покорность и послушание учителю объявляются шагом (как правило, обязательным) на пути к просветлению.

Любая система, которая провозглашает одного человека отличным от других и ставит его над ними, не только порождает авторитаризм, но и сама является авторитарной по своей природе. Верующий христианин никоим образом не может усомниться в мудрости Бога, так же и непросветленный не смеет усомниться в словах или поступках просветленного. Вот почему гуру прощается любое поведение — их судят по иным меркам, согласно которым все, что бы они ни сделали, совершенно по определению. Стоит, однако, принять в качестве постулата, что для определенных людей опасности коррупции не существует в принципе, как коррупция становится неминуемой. Поэтому понятие просветления именно из-за своей возвышенности почти неизбежно ведет к самообману. Им можно оправдать любые злоупотребления, привилегии или излишества, создав хитроумный двойной стандарт для идеологической верхушки.

Даже в эзотерической литературе можно найти предупреждения относительно ловушек, подстерегающих на пути к просветлению. (344:)

Там говорится, что ни один человек, переживший подлинное просветление, никогда не станет утверждать, что он просветленный. Возможно, причина здесь в том, что любой по-настоящему мудрый человек знает, что, объявив себя просветленным, он превратится в некий статичный идеальный образец, навеки застывший пример для подражания, то есть окажется как бы в заключении. Оставим в стороне вопрос, существует или существовал ли когда-либо на свете человек, обладающий абсолютной космической мудростью, полностью свободный от эгоизма. Единственный, кто мог бы с уверенностью сказать, что такой человек есть, — он сам, причем он должен быть абсолютно уверен, что до конца избавился от самообмана, а это задача не из простых[127].

В самой идее просветления присутствуют скрытые посылки, являющиеся частью нашего авторитарного наследия. Например, считается, что человек, достигший просветления и в наше время, и тысячи лет назад, будет говорить, по сути, одно и то же. Странное представление о завершенности и неизменности в постоянно развивающемся космосе! Да, у людей бывают просветляющие переживания, но разве всегда они бывают повторением старых прозрений, посещавших кого-то тысячелетия назад? Разве только протоптанной тропой с предсказуемым концом можно двигаться к «высшему знанию»? Чтобы поддерживать авторитарные религиозные иерархии, принцип просветления должен быть антиисторическим, неизменным и незыблемым. Именно таков восточный метод — закрепить за кем-то последнее слово и объявить его высшим авторитетом в вопросе космической истины.

Поначалу Будда не допускал в монастыри женщин. Когда же его вынудили, он разрешил принимать женщин на том условии, что они всегда будут подчиняться самым младшим из монахов-мужчин (то есть последним из новичков). Что это — пример неизменной мудрости? Или некоторые из идей Будды были не столь уж просветленными, а скорее определялись историческим контекстом? В его планы входила задача покончить со страданиями, но и нескольких тысячелетий оказалось недостаточно, чтобы выполнить ее. Неужели люди недостаточно хороши или недостаточно умны? В чем причина неудачи — в людях или в самой цели? Методы, предложенные (345:) Буддой для прекращения страданий, вытекали из принципа просветления, который подразумевает отрешенность от собственного «я» (эго) и от эгоцентризма. Поэтому, являясь религией отрешенности, буддизм, в сущности, авторитарен, а абсолютным авторитетом, определяющим, от чего именно надлежит отрешиться и как к этому подойти, является Будда. Кое-кто из современных буддистов возмутится, услышав, что мы говорим о буддизме как о религии отрешенности. Они считают, что эгоизм исчезнет сам, без усилий, благодаря освобождению или избавлению от заблуждений относительно существования эго. Мы считаем, что они ошибаются[128].

Некоторые люди способны проникнуть в природу вещей глубже, чем остальные. Однако издавна считалось, что достигнуть истинной просветленности как высшего состояния души, обретаемого раз и навсегда, могут лишь особо мудрые и духовные. То обстоятельство, что отношение к просветлению во все времена оставалось неизменным, объясняется антиисторичностью самой идеологии Единства, согласно которой основная задача человека — преодолеть иллюзию обособленности. Ведь только обособленные существа могут изменяться по отношению друг к другу. Тем парадоксальнее выглядит позиция буддистов, воспринимающих весь материальный мир как чреду непрестанных изменений, но считающих при этом, что духовным достижениям свойственно постоянство. Отрицание перемен в духовной сфере — это позиция в основе своей фундаменталистская, которая используется для защиты святынь и традиций[129]. Однако глубокое проникновение в суть вещей невозможно в отрыве от истории, поскольку каждой эпохе свойственны свои заблуждения. Показательно, что весьма важная, хотя и менее известная роль просветления заключается в прохождении сквозь «облачную завесу» заблуждений и иллюзий. Освобождение от иллюзий необходимо для выхода за рамки жесткой системы морали, исходящей из принципа взаимоисключающих противопоставлений (или-или) и являющейся источником большинства извращений и заблуждений. Любая идеология, выдвигающая статичные идеалы совершенства и постижения истины, неизбежно порождает собственные заблуждения. Антиэволюционный подход к проблеме мудрости и познания не только препятствует росту интереса к ним, но и ограничивает возможность (346:) создания новых систем, которые могли бы открыть людям путь к более свободному и углубленному восприятию мира.

Идеализация всеобщего единения и самоотверженности и их противопоставление обособленности привели к формированию «однобокой» духовности и морали. Переживание всепоглощающего состояния единения почти незаметным умственным усилием трансформируется в идеологию Единства, искажающую реальность и диктующую «правила жизни». Перечислим наиболее общие из них.

Переживание единения более реально, чем обыденная реальность, поэтому ценность общности превышает ценность разнообразия.

Состояние мистического переживания может длиться непрестанно, и чем дольше вы в нем находитесь, тем лучше.

Путь к общности лежит через отрицание индивидуальности. (Здесь описания общности превращаются в предписания для индивидуумов, которые больше не должны действовать как отдельные личности.)

Лучший способ приобщиться к этому состоянию — следовать за учителем, который его уже достиг.

Когда мы ощущаем себя частью чего-то большего (например, Космоса), из этого совершенно не следует, что целое более реально, нежели его части. Только индивидуум, личность может испытать подобное ощущение; точно так же только индивидуальный ум способен создать идеологию Единства — идеологию, которая «по-донкихотски» отрицает индивидуальную реальность породившего ее человека. Если, как мы полагаем, разнообразие («Множественное») так же реально, как и лежащая в его основе общность («Единое»), то попытка решить проблемы повседневной жизни, навязывая ей неуместные в данной ситуации ценности концепции Единства, обречена на неудачу. Единство и разнообразие неразделимы, из чего следует, что система морали, отрицающая обособленность и клеймящая эгоцентризм, лишь создает почву для морального разложения[130]. (347:)

Мы хотим показать, как возвышение одной стороны диалектических отношений (общность) над другой (обособленность) порождает непригодную для жизни мораль отрешенности. Если с точки зрения «Единого» все сущее совершенно, то как можно утверждать, что одно лучше, нежели другое, или вообще высказывать какие-либо предпочтения? Отсюда проистекает идеал духовности, подразумевающий полный отказ от каких бы то ни было оценок и предпочтений. Такой идеал подразумевает одинаковую любовь ко всем и вся, так как предполагается, что человек должен быть свободен от привязанности к какому-либо конкретному проявлению Единства, будь то человек или предмет. Поэтому было бы неверно думать, что конкретные жизненные проблемы, касающиеся таких вопросов, как власть, соперничество, зависть, ревность, обман, сексуальность и любые проявления эгоцентризма, могут быть решены путем принятия ценностей, проистекающих из восприятия жизни как некого цельного полотна.

Однако если реальная жизнь соткана из индивидуальных обособленных существований, то попытки решить ее проблемы, обращаясь к ценностям, почерпнутым из другой системы абстрактных понятий (из мира Единства), могут привести лишь к недоразумениям и парадоксам. Степень открытости и закрытости человека в существенной степени определяется им самим — он инстинктивно определяет, что можно принять, а что следует отбросить. Это помогает ему защитить свой внутренний мир и сохранить индивидуальную целостность. И только благодаря наличию различий между индивидами существует почва для оценок, сравнений и суждений. Поскольку, взаимодействуя друг с другом и сталкиваясь с различными жизненными обстоятельствами, люди вынуждены давать оценки, выносить суждения и выявлять различия, ясно, что бессмысленно бороться с этим, просто объявив, что если человек хочет соответствовать идеалу, он не должен ни о ком и ни о чем судить. Дело в том, что люди судят о чем-либо постоянно. Сравнение и суждение — это обязательная составляющая умственной работы, необходимой для классификации предметов и явлений, и именно от ее результатов зависит выживание человека. Поэтому довольно нелепо отдавать предпочтение идеологии Единства, поскольку из нее следует, что лучшее суждение — это отсутствие всяческих суждений. (348:)

Такие нелепости в изобилии встречаются в трудах мистиков, где множество кажущихся парадоксов возникает из-за смещения уровня личностной идентификации — от маленького индивидуального «я» до «Я» всеобъемлющего. Мистическое переживание общности обладает свойством вечности. Как легко перенести это качество на себя и сказать: «Я как личность вечен». Данная установка оправдывает любую теорию существования загробной жизни, в том числе и теорию кармы-перерождения[131].

Переживание лежащей в основе бытия общности может существенно изменить отношение человека к повседневной жизни, а также к проблеме умирания и смерти. Оно может усилить способность сострадать и сопереживать и дарует возможность почувствовать себя участником вечной драмы. Кроме того, это ощущение может придать остроту кажущемуся парадоксу, заключающемуся в утверждении, что любой из нас — не более чем песчинка разума во Вселенной и в то же время — ее центр. Можно утверждать, что Бог — это все мы; думать так очень приятно, но не следует при этом отказываться от своей человеческой природы со всеми ее кажущимися слабостями.

Поскольку все, что принято считать научным или логическим доказательством, не приложимо к духовной сфере, проблема Единства никогда не подвергалась серьезной критике. С нападками со стороны откровенно дуалистических систем (монотеизм) удается справиться довольно легко, потому что Единство принадлежит к более высокому уровню абстракции. С другой стороны, монотеизм может вместить все желаемые атрибуты политеистических богов в единого Бога, более абстрактного и недоступного, чем боги политеизма. Чтобы политеистических богов можно было отличать друг от друга, каждого из них приходится наделять отличительными чертами и особенностями; то же относится и к их сферам власти и влияния. Монотеизм создал новый принцип власти, включив все ее разновидности в одну абстрактную категорию — всемогущество. То же самое произошло и со знанием, которое превратилось во всеведение, и с добродетелью, ставшей совершенством. Находясь на более высоком уровне абстракции, монотеизм легко справляется с трактовкой идей политеизма, тогда как политеизму это не под силу. Аналогичным образом, монотеизм как представитель более низкого уровня (349:) абстракции по отношению к идеологии Единства испытывает сложности с объяснением последнего[132].

Пантеизм, который просто отождествляет весь мир с Богом, представляет собой еще более высокий уровень абстракции, поскольку полностью избавляется от дуализма. Откровенный пантеизм может привлекать умы своей простотой и внутренней последовательностью, однако ему свойственны серьезные затруднения морального плана. Если все есть Бог, то как же тогда одни поступки Бога могут быть лучше или хуже других? Как может одно качество (любовь) быть лучше какого-либо другого (например, алчности)? Идеология Единства именно для того и содержит в себе скрытый дуализм, чтобы можно было поставить некоторые проявления Единого выше других. И все же Единство — понятие более высокого уровня абстракции, чем монотеизм, поскольку владеет почти идеальным способом разделения духовного и материального. Единство может включать монотеизм в свою систему ценностей, тогда как монотеизм, по определению, лишен каких-либо других способов взаимодействия с общностью всего бытия, кроме ее отрицания. Вот практический пример: индуизм может признать Христа одним из аватара (чистым воплощением Бога) и, таким образом, одним махом принять христиан под свои знамена.

Некоторые мыслители Востока с давних пор осознавали, что большинство концепций Единства таят в себе скрытый дуализм. Способ, которым они пытались примирить это противоречие, сводился к использованию парадоксов, внушавших неким таинственным образом мысль, что части некоего целого отдельны и в то же время не отдельны. Примером могут служить высказывания типа: «Одно есть Много» (в формулировке индуизма) и «Нирвана есть самсара» (что, в терминологии буддизма, означает: «Пустота есть мир форм»). Логические построения, которые касаются событий, происходящих на разных уровнях, но не выходящих за их границы (здесь разные уровни представлены общностью и разнообразием), не вызывают ощущения парадоксальности. Парадокс возникает, когда мы в своих рассуждениях перескакиваем с одного уровня на другой, и в этом случае он может быть полезен, поскольку служит индикатором такого скачка, — если только к парадоксу не прибегают (350:) специально с целью прекратить дальнейшие расспросы, что бывает довольно часто. Проблема подобных концепций в том, что они представляют общность как нечто более реальное, чем разнообразие. При этом представление о просветлении по-прежнему базируется на отказе от «эго» и отождествлении себя только с одной из его сторон. При этом упускается один момент: если общность не более реальна, чем многообразие, то, как и в случае с пантеизмом, этика отрешенности, основанная на приоритете общности, ставится под сомнение.

Идеология Единства создает свой скрытый дуализм, придавая целому больше святости или реальности, чем его частям. Сакрализация понятия общности переносит ее в другую сферу — духовную, при этом возникает необходимость в жертвоприношении во имя этой святыни. Когда высшей добродетелью объявляется бескорыстие, то духовный путь становится практикой, которая должна способствовать его развитию. Трудность проверки этой идеологии довершается тем, что обещанное воздаяние даруется после смерти. Абсолютно светская идеология (например, марксизм), требующая, чтобы «единицы» жертвовали собой во имя целого, не может позволить себе такую роскошь[133]. Если воцарение этой идеологии не приведет в течение нескольких поколений к улучшению качества жизни, то такая идеология потеряет доверие и потерпит крах. И все же было бы серьезным упущением не интересоваться отдаленными последствиями любого мировоззрения, каким бы иррациональным оно ни казалось.

Существующая около трех тысячелетий восточная идеология Единства (один из самых длительных в истории экспериментов) берет свое начало в Упанишадах. Одно из отличительных свойств этой идеологии состоит в способности присущей ей системы морали выполнить то, для чего она была создана, а именно: устранить или хотя бы уменьшить разобщенность и эгоизм. Однако этой почти безупречной морали отрешенности до сих пор не удалось окончательно преодолеть эгоизм. Обычно это объясняют тем, что люди либо не приложили достаточно усилий для достижения данной цели, либо сами недостойны ее. («Всему человечеству следует больше работать над своей кармой».) По нашему мнению, эта мораль потерпела фиаско не потому, что люди недостаточно хороши, а потому, что (351:) соответствующая ей система взглядов создает идеалы, достичь которых невозможно, и, таким образом, обрекает людей на неудачу, рождающую недоверие к себе. Не стоит недооценивать тот факт, что, просуществовав столь долгое время, она не смогла хотя бы уменьшить разобщенность между людьми.

Отнюдь не случайно идеология Единства родилась и получила развитие в рамках самой высокоорганизованной и внутренне раздробленной культуры — в Индии. Кастовая система, представляющая собой жесткую иерархию с регламентированными привилегиями, продемонстрировала один из самых могущественных и жизнестойких способов разделения людей. Мораль проста: люди выполняют возложенные на них обязанности и стараются искоренить в себе эгоизм; попутно они обретают «благоприятную карму», получая в награду новые все более удачные жизни. Каста, в которой рождается человек, есть производное его кармы. Объявление разобщенности иллюзией помогает жить как имущим, так и неимущим: привилегированные касты пользуются этим, чтобы отгородиться от окружающей нищеты, а низшие касты — чтобы легче сносить свое жалкое существование. Привилегированные счастливцы как бы говорят беднякам: «Смиритесь с судьбой, которую вы заслужили, и тогда в следующей жизни вам повезет больше». Именно отсюда проистекает глубокая людская покорность, характерная для рассматриваемой системы. Категория иллюзии выполняет роль космической мусорной свалки, куда можно выбросить все, что вам не нравится, или все, от чего вы хотели бы избавиться, — нужно только объявить сбрасываемое нереальным.

Холизм и взаимосвязанность

Теории общности завоевывают все больше сторонников, поскольку становится очевидным, что разобщенность и бездумный эгоизм — первостепенные причины превращения Земли в планету, непригодную для жизни. Модель Единства привлекает всех, кого волнуют вопросы экологии и мира, потому что она, как кажется на первый взгляд, заставляет людей осознать, что все в мире взаимосвязано, а именно это необходимо для благополучия планеты. Опасность холистического мышления заключается в том, что в этой схеме мироздания не находится равноправного места для обособленности. (352:)

В рамках философии холизма существует направление, утверждающее, что все предметы и явления в едином космосе столь тесно взаимосвязаны, что любое изменение в любой его части влияет на все остальное. При таком подходе все существующее рассматривается как гигантская подвижная система (мобайл), приходящая в движение от малейшего прикосновения. Если следовать логике холизма буквально и воспринимать эту теорию всерьез, то придется поверить, что движение песчинок на морском берегу может стать причиной или следствием, скажем, пожара в Бронксе или взрыва далекой звезды, — к такого рода предположениям приводит признание превосходства целостности над разнообразием.

Тяга к подобному «горизонтальному» холистическому подходу нередко свидетельствует о наличии скрытой антииерархической политической установки. Для иерархических концепций характерно «вертикальное» мышление, подразумевающее формирование и поддержание всевозможных барьеров и границ — признака разобщенности. Преобладание такого подхода и присущих ему оценок служит обоснованием царящего в мире неравноправия («я лучше тебя»). Поэтому в борьбе за справедливость очень соблазнительно бывает попытаться разрушить вертикальную структуру и иерархию. Однако, на наш взгляд, это может стать лишь очередной попыткой действовать по принципу или-или, отрицая реальность обособленности и межличностных барьеров. Не признавать, что подобные границы действительно существуют и что без них жизнь была бы невозможна, — значит отрицать реальные взаимоотношения, ибо отсутствие границ означает отсутствие субъектов отношений[134].

Любые взаимоотношения между любыми системами основываются на горизонтальных и вертикальных связях, а любая система обладает определенными границами, которые могут пересекать другие системы, расположенные выше, ниже или на одном с ней уровне. Так например, молекулы, входящие в состав клетки, находятся на более низком по сравнению с ней уровне, в то время как орган живого существа, в состав которого эта клетка входит, находится на более высоком уровне, и т.д. Человеческое существование можно рассматривать как иерархию взаимодействующих систем — от субатомной до общественной. Очевидно, что наиболее тесные (353:) взаимоотношения возникают между смежными системами, границы которых постоянно пересекаются.

Однако вовсе не обязательно, чтобы все происходящее в системе выплескивалось через ее границы, воздействуя на смежные системы. Так, брошенный в озеро камешек вызывает появление волн, которые вскоре исчезают, даже не достигнув берега и не оказав никакого влияния как на сам водоем, так и на живущих в нем рыбок.

Данное утверждение совсем не означает, что движение камешка или песчинки не может иметь далеко идущих последствий. Но это значит, что границы систем реальны и воздействия действительно могут быть локализованы или ограничены. Фактически одна из первоочередных функций границ и состоит в том, чтобы защищать находящееся внутри от ненужного или случайного вмешательства извне. Само по себе утверждение, что все взаимосвязано, не объясняет, как именно все взаимосвязано, какие предметы или явления оказывают большее влияние, нежели остальные, а какие вообще никак не влияют друг на друга. Если бы гигантский метеорит уничтожил Землю, то Солнце, вероятнее всего, уцелело бы, но не наоборот.

Будь все так тесно взаимосвязано, как в мобайле, трудно было бы найти место для человеческой свободы ведь чтобы свобода могла стать реальной, необходима определенная степень обособленности[135]. В любой системе вертикальность и горизонтальность неразрывно связаны (одно имеет смысл только по отношению к другому, и наоборот). И хотя в данной книге подвергаются критике авторитарные иерархии (вертикальность) и одобряется принцип равенства людей (горизонтальность), мы не собираемся исключать или принижать вертикальные структуры в угоду горизонтальным. Подвергнуть равенство и иерархию диалектическому преобразованию, вместо того чтобы подходить к ним как к взаимоисключающим категориям типа или-или, — один из способов лишить иерархию авторитарности, сохранив при этом ее служебную роль[136].

Некоторые современные буддийские теории используют принцип взаимосвязанности с присущей ему «бесшовной» целостностью бытия, чтобы продемонстрировать иллюзорность границ. Неслучайно (354:) сторонники такого рода целостности используют статичное существительное «связанность» — производное от пассивного безличного причастия (связан). Это позволяет им заявить, что связанность не предполагает существования двух, субъектов и не содержит обособленных элементов или компонент. При этом они не хотят замечать, что существительное «связь» и активный глагол «связывать» подразумевают наличие чего-то, что вступает во взаимодействие, а следовательно, существование реальных границ, индивидуализирующих и обособляющих эти субъекты.

Для установления связи необходимы контактирующие друг с другом различимые предметы или системы, обладающие границами (пусть даже проницаемыми и подвижными). Бессмысленно говорить о связи, если нет границ и некоторой степени обособленности. Хотя Вселенная может состоять из иерархий взаимосвязанных и перекрывающихся систем с неустойчивыми границами, все же у каждой системы такие опознавательные границы существуют, и они позволяют ей устанавливать связь с другими системами. Без этого Вселенная была бы одним огромным неструктурированным объемом — чем-то, напоминающим буддийское представление о Пустоте.

Буддийская концепция Пустоты утверждает, что абсолютная реальность лишена каких бы то ни было отличительных черт и по сути своей идентична понятию Единства. Вместо индуистского представления об иллюзорности мира (майя) буддизм выдвигает утверждение о всеобщей изменчивости, превращая в иллюзию постоянство, а значит, и личность. Оба учения служат одной и той же цели — отрицанию обыденной реальности (мира индивидуальных форм). Первейшая задача буддизма — избавление от страданий — сопряжена с избавлением от индивидуального «я», поскольку страдания связаны с его «нереальными» границами. Объявление всеобщей взаимосвязанности главной реальностью в мире изменчивых форм есть попытка избавиться от субъектов, которые вступают в связь (и страдают), а заодно и от менее привлекательной в эмоциональном плане традиционной концепции Пустоты. На деле это не что иное, как все тот же скрытый дуализм в мире реальности и иллюзий, какие бы названия ему ни давали.

Чередование процессов объединения (синтеза) и разъединения (распада) во Вселенной указывает на то, что разделение и обособленность по меньшей мере столь же реальны, сколь и (355:) взаимосвязанность. Это означает, что мироздание имеет «швы», и проблемы, порожденные эгоизмом, нельзя решить, свалив на него всю вину или отрицая его реальность. Все равно нам никуда не деться от простых истин: что бы мы ни ели, морковку или говядину, это подразумевает уничтожение одного для блага другого; люди живут за счет природных ресурсов, и когда население чрезмерно возрастет, оно уничтожит природные системы; разрушение и насилие — такие же составляющие мироздания, как созидание и любовь.

Древние изображения змея, пожирающего свой хвост, — это символ того, что единство включает в себя процесс самопоглощения и самоиспользования. Возникает вопрос: как это происходит, то есть как далеко распространяется забота и где та грань, за которой начинается использование? Мысль о том, что существу просветленному, реализовавшему себя или преодолевшему пределы своего «я» не нужно ничего знать о существовании этой грани, абсурдна, поскольку и перед ним всегда встают вопросы: «Что мне есть?» и «Что мне использовать для собственного выживания, для собственной выгоды, для собственного удобства, удовольствия или забавы?» Где проходят границы между заботой и использованием (два основных полюса обособленного бытия), которых мы решили придерживаться? От ответов на эти вопросы зависит очень многое, как для человека, так и для общества.

Ощущение взаимосвязи между людьми может быть очень мощным и ценным переживанием, помогающим облегчить страх и отчаяние. Но попытки сделать из него некую панацею, способную нужным образом изменить человеческое сознание, — всего лишь очередное свидетельство стойкости представлений о том, что все решает чистота помыслов. Некоторые даже считают, что безоговорочная любовь или сострадание — непременное условие выживания человечества, то, без чего невозможен необходимый эволюционный скачок, и чем более бескорыстны эти чувства, тем лучше. Это уже рецепт, предписывающий людям, какими им следует быть, и показывающий, как можно измерить их гуманность. Здесь легко увидеть все ту же старую мораль отрешенности, клеймящую эгоизм, но только в замаскированном виде. Абсолютные стандарты, которые она выдвигает, авторитарны и иерархичны: чем больше любви, всепрощения и милосердия проявляет человек, тем он лучше. Такой прямолинейный подход не может учесть того, что открытость к (356:) контактам не всегда уместна, а границы и самозащита иногда нужны и выполняют созидательную роль[137].

В то время как общность или взаимосвязанность объявляются святыней, сами люди и их насущные потребности не вписываются в рамки категории «святости». Выделение «святости» в отдельную категорию всегда приводило к созданию религий отрешенности, которые получали право определять и то, от чего необходимо отрешиться, и высшее благо, к которому приводит такая отрешенность. Идея высшей ценности жертвенности и самоотрешенности все еще является частью многих современных теорий, какими бы далекими от религии они ни были.

Каждая система морали вынуждена как-то определить свое отношение к эгоизму. С этим связаны проблемы индивидуального и коллективного выживания, а также неравномерного распределения власти и привилегий, что объясняется как генетическими, так и социальными причинами. Духовность, присущая мировоззрению Единства, создает высокие идеалы бескорыстной моральной чистоты, которые успешно работали в условиях авторитарных иерархий. Индуистские ашрамы, буддийские монастыри Тибета, центры дзэн-буддизма — все это авторитарные иерархии. Долг, послушание и жертвенность — вот основные ценности авторитарных структур, обеспечивающие их функционирование. Когда общность ставится выше разнообразия, будь то главенство «Одного» над «Многим» или государства над человеком, — всегда находятся те, кто, занимая более высокое место в иерархии, диктуют нижестоящим, что такое общность и чем во имя нее необходимо пожертвовать.

На первый взгляд тот факт, что все главные мировые религии основываются на морали отрешенности, кажется несколько странным, поскольку все они действуют в рамках культур, где накопление богатства, власти и престижа возводит людей на верхние уровни иерархии. Накопление представляется полной противоположностью отрешенности. Эта загадочное несоответствие становится понятным, если посмотреть на него как на результат постепенного расхождения (357:) интересов божественных и земных: накопление было именно той деятельностью, которая выводила человека вперед в мирских делах, тогда как отрешенность от мирских забот обеспечивала ему первенство в делах духовных. Как только общее направление человеческой мысли и поступков начало склоняться к модели накопления, этот подход незаметно стали применять по отношению ко всему, включая и отрешенность: появилась возможность, упражняясь в самопожертвовании, накапливать духовные заслуги.

Отрешенность — зеркальное отражение накопительства, но с такой же иерархической структурой, с той же идеей достижения определенных высот путем борьбы и расчета, со столь же честолюбивым менталитетом. Может показаться, что противоположна сама суть этих понятий (жертвенность в противовес приобретательству), но таково лишь первое впечатление, поскольку форма и внутренние структуры того и другого одинаковы. Мораль накопительства предлагает стандарты «правильности», что позволяет измерить степень «неправильности» (эгоизма, греховности или отрицательной кармы), а потом, прибегнув к жертвенности, накапливать заслуги. Забавно, что религии, провозглашающие отказ от накопительства, основаны на собирании и накоплении духовных заслуг, то есть являются по сути своей накопительскими. Перед нами всего-навсего очередной пример того, как принцип взаимоисключения (или-или) порождает воинствующие противоположности, которые, пусть бессознательно, приводят именно к тому, с чем стараются покончить. Иерархический раскол между духовным (священным) и мирским порождает авторитаризм. Авторитарные иерархические структуры, в сущности, вырастают из отрешенности, всегда умеющей оправдать любую жертву во имя высшего идеала.

Духовный путь, являющийся составной частью идеологии Единства, подразумевает восхождение к просветленному состоянию путем культивирования бескорыстия. Этот путь, уже пройденный теми, кто пытался достичь просветления, изображается одинаковым для всех людей, независимо от исторической ситуации, в которой каждый из них находится. Рассматривая духовность вне истории, мы вырываем ее из эволюционирующей Вселенной. Если же, напротив, согласиться, что Единство встроено во Вселенную и также постоянно развивается, можно будет признать, что человеческая духовность изменяется, как и все остальное. (358:)

«Одно» и «Много», единство и разнообразие становятся противоположностями только в том случае, когда их делает таковыми мышление типа или-или. Диалектический принцип, отличающийся большей широтой, рассматривает их как взаимопроникающие полюса единого процесса существования[138]. Необходима такая точка зрения на духовность и мораль, которая не отдавала бы предпочтение одному из полюсов в ущерб другому. Провозглашение приоритета ценностей, почерпнутых из мистического переживания Единства, по отношению к другим ценностям приводит к созданию очередной дуалистической концепции типа или-или. Любопытно, что именно преодоление «двойственности» мировоззрения ставит себе в заслугу идеология Единства. Мистическое переживание не заканчивается ощущением общности, оно с него начинается. В дальнейшем оно должно быть естественным образом включено в равноправную реальность индивидуальной жизни отдельной личности.

Власть абстракций: Божественное слово и эволюция морали

«Вначале было Слово». Именно в распространении «Слова» или слов черпает силу религия. Человек вырвался вперед в процессе эволюции потому, что научился использовать свой сложный мозг, чтобы мыслить, запоминать и предвидеть будущее. Мы мыслим символами (словами), которые с помощью правил сочетания (грамматики) образуют язык. Способность мыслить символами и общаться на уровне символов стала тем эволюционным рубежом, перейдя который люди стали людьми.

Знание — сила, но еще более важная сила — язык. Именно благодаря словам создается, сохраняется и передается культура, поэтому слова — это то, что создает общее умонастроение, определяющее характерное для данной культуры восприятие реальности. Более того, слова побуждают людей к действию, воспламеняя чувства предвидением успеха. Все исторические преобразования предваряют новые идеи, новые мысли, облеченные в слова. Поведение человека неотделимо от символов, формирующих его культурную среду, его мировоззрение. Огромное разнообразие человеческих общественных систем по сравнению с такими же системами других общественных животных стало возможным только благодаря языку. (360:)

Абстракции и власть

С властью, которую дает язык, тесно переплетена способность к абстракции. Может показаться, что рассуждения о способности ума к абстрактному мышлению к теме не относятся. Однако абстракции не только влияют на нашу повседневную жизнь, но и являются одним из важных источников власти. Каждое мировоззрение определяется собственной системой абстракций, и не случайно именно они используются для контроля над людьми. Религии создали наиболее мощные, убедительные и долговечные системы абстракций — системы, которые и по сию пору лежат в основе морали даже самых далеких от религии сообществ. В этой главе показано, как эволюция абстракций позволила религиям усилить свое влияние, сделав мораль более абстрактной, и как путем изменения системы символов можно воспитать неавторитарный подход к морали.

Нарицательное существительное «тигр» представляет собой абстракцию, включающую в себя всех конкретных тигров путем выделения общего и важного для них и отбрасывания того, что кажется несущественным (размер, окрас, пол и т.д.). Одно из философских значений глагола «абстрагироваться» — не принимать во внимание. Таким образом, абстрагируясь, мы не принимаем во внимание все, что является несущественным для смысла данного слова, то есть все индивидуальные особенности. По мере расширения круга игнорируемых особенностей уровень абстракции повышается: слово «животное» пренебрегает весьма большим числом особенностей и потому является более общим, чем слово «тигр». Тигр, как и любое имя нарицательное, обозначает абстрактный класс, куда, в данном случае в качестве членов, входят отдельные особи. Используя это слово, мы прибегаем к абстракции, а способность к абстрагированию значительно усиливает нашу власть. Теперь мы можем попросить других помочь нам охотиться на тигров или защитить от них.

Изобретение земледелия привело к одному из величайших скачков в истории человечества: люди получили возможность накапливать и хранить запасы пищи. Это имело колоссальные последствия. Человек освободился от необходимости непрерывно добывать пищу, перед ним открылся простор для специализации, то есть возможность заниматься разными видами деятельности. В результате стало возможным накапливать излишки продуктов питания и других (361:) ценностей и торговать ими. Тот, кто «владел» излишками или, точнее говоря, контролировал их использование и распределение, приобретал значительную власть над другими людьми. Если у меня избыток пищи, а у тебя — недостаток, то я могу «заплатить» тебе ею, чтобы ты сделал все, что мне нужно (в том случае, если я достаточно силен, чтобы не позволить тебе отнять ее у меня). Есть и иная возможность: я могу «нанять» людей, чтобы они меня защищали. Осталось сделать всего один маленький шаг, чтобы понять: иерархии власти позволяют одному человеку (или небольшому числу людей) контролировать всех остальных. С возникновением системы накопления иерархическое построение властных структур, когда на вершине пирамиды власти стоит авторитет, стало новым принципом организации общества. Оно пришло на смену традициям более ранних эгалитарных сообществ, в которых группа была единым целым.

Для успешного функционирования иерархии необходимы все более высокие уровни абстракции. И дело не только в том, что концепция иерархии сама является абстракцией. Появилась необходимость выделять людей в отдельные категории — классы и касты, в свою очередь тоже являющиеся абстракциями. Накопление повлекло за собой специализацию, а вместе с ней и резкое повышение значимости ролей. Отождествление человека с ролью — это абстракция. Мы предполагаем, что создание иерархий, отдавших власть в руки относительно небольшого числа людей, было быстрым (а возможно, и неизбежным) путем к значительному усилению превосходства человеческого рода. Сложное разделение труда для выполнения, разных задач требовало обязательной координации. Кроме того, должен был существовать способ обеспечить такое положение, чтобы каждая специальность, необходимая обществу, приобреталась на длительный срок. Авторитарная иерархия в сочетании с самодостаточными системами веры была, вероятно, самым простым и быстрым способом обеспечить сплочение и контроль, необходимые для появления более сложных типов общественного строя.

Таким образом, накопление обусловило необходимость усложнения абстракций, что, естественно, потребовало дальнейшего усиления власти. Прежде всего, нужно было учитывать накопленное. Появление счета, а потом и математики позволило людям манипулировать абстрактными символами, которые можно было использовать и для других, более широких целей. Генерал мог сказать своему (362:) королю: «Чтобы выиграть войну, мне нужно еще 2000 солдат», после чего король призывал под свои знамена 2000 молодцов. Эйнштейн, оперируя предельно абстрактными понятиями, смог прийти к выводу, что материя и энергия (также являющиеся абстракциями) взаимосвязаны и преобразуемы. Результатом этого открытия стал «атомный век», когда власть не просто усилилась до небывалых пределов, но изменился сам способ ее использования.

Историю человечества можно рассматривать с точки зрения реализации все более усложняющихся абстракций. Соответственно, требовались все более квалифицированные специалисты, способные истолковывать эти абстракции и манипулировать ими в самых разнообразных сферах: в религии, науке или на бирже. Ценность — это абстракция. Придание символической ценности металлам, камням, монетам, бумажным деньгам, кредитным карточкам, акциям и облигациям подразумевает использование все более высоких уровней абстракции для обеспечения все более сложных форм обмена. Таков еще один способ достижения власти. Законы природы — это абстракции, так же как понятия добра и зла, моральные устои и мировоззрения — все, что регулирует человеческие взаимоотношения. Правила, так же как и культурные роли, — это тоже абстракции.

Сила абстракции определяется ее уровнем: чем он выше, тем более широкий круг частных случаев она охватывает. Неудивительно, что религии черпали силу в священных символах и образах божественного присутствия. Постепенно религиозные символы становились все более абстрактными, обретая способность подчинять себе новые области неведомого, а также становиться основой все более абстрактной морали, которая могла контролировать все большее количество людей. Мораль нуждается в определенной системе взглядов, способной объяснить, почему все устроено именно так, а не иначе, и почему люди должны воспринимать моральные нормы всерьез. По мере того как взаимодействие между людьми все больше усложняется, мировоззрение должно становиться все более абстрактным, чтобы справляться с возникающими сложностями.

Религии — это самые древние, самые консервативные и долговечные системы символов. Их мифы, образцы для подражания и моральные заповеди глубоко укоренились в культуре. Каким бы далеким от религии ни казалось общество, религиозное наследие по-прежнему оказывает влияние на его мировоззрение и ценности. Если (363:) какая-либо из господствующих религий начинает терять авторитет, это чревато серьезными историческими изменениями. Их следствием становится борьба между старым и новым за право контролировать системы символов — борьба между фундаменталистами, ревизионистами, сторонниками отделения церкви от государства и пророками всех мастей. На протяжении веков подобные столкновения случались не раз[139].

Эта глава посвящена эволюции абстракции в религии и ее влиянию на общество. Мы ограничимся только четырьмя главными, на наш взгляд, этапами осмысления духовного и рассмотрим анимизм, политеизм, западный монотеизм и восточную концепцию Единства. Мы не пытаемся изобразить историю религиозной абстракции в виде четкой эволюционной прямой. Начало подлинной эволюции религиозной мысли теряется во мгле истории. Однако мы исходим из того, что появление абстракций высших уровней было бы невозможно без существования более простых символов, на которых они могли бы основываться. Эйнштейн оперирует более абстрактными понятиями, чем его предшественники, но для построения своей теории он должен был опираться на созданные ранее абстрактные категории материи и энергии. Точно так же, прежде чем человек пришел к монотеизму, в его сознании уже должны были существовать боги политеизма. Это не значит, что указанные этапы всегда следуют друг за другом в строгом порядке: какой-то из низших уровней может быть пропущен благодаря контакту с более высоким уровнем.

Попробуем вкратце охарактеризовать каждую ступень.

Анимизм видит в силах природы и природных объектах отдельных духов, благодаря чему вся природа воспринимается в какой-то мере одушевленной и исполненной смысла[140]. Считается, что духи, эти своенравные создания, действительно живут в ветре, дереве, горе, огне, медведе и т.д. Племенные или шаманские «природные религии» даже в наше время сохраняют анимистический оттенок.

Политеизм признает множество духов или богов, представляющих собой природные силы высшего порядка. Хотя считается, что они контролируют природу или воздействуют на нее с какой-то обособленной, вышестоящей позиции (во всяком случае, по (364:) сравнению с анимизмом), они по-прежнему глубоко связаны с природой. Здесь назревающее противопоставление мира духовности миру природы все еще остается частичным и размытым. (Окончательно, хотя и несколько по-разному, этот дуализм проявился в западном монотеизме и восточной идеологам Единства.)

Монотеизм выдвигает идею существования одного-единственного всемогущего Бога, который не только является творцом и повелителем природы (и всего остального), но и коренным образом отличается от нее. Здесь дуализм, заключающийся в отделении духа от природы, становится абсолютным.

Восточная идеология Единства рассматривает дух как нечто недифференцированное и нелокализованное. Истинной реальностью считается единство всего сущего. Дуализм в отношении к духу и природе возникает либо из-за того, что природа, материя и сама жизнь объявляются иллюзией (майя), либо в результате того, что природе придается статус более низкого уровня реальности.

В этой книге мы опустили целый ряд более мелких, второстепенных стадий, переходов, переплетений и различий в процессах становления основных религий. Если принять во внимание, что любая религиозная мораль исходит из неизбежности воздаяния за совершаемые поступки, становится понятно, почему религия — это та область, где люди особенно склонны подстраховаться. Это превращает ее в самую консервативную сферу культуры, так что возникающие новые религиозные формы часто просто накладываются на уже существующие. Вот почему в современных религиях — иудейско-христианской, мусульманской, индуистской и буддийской — все еще можно обнаружить остатки анимизма и политеизма[141].

Вероятнее всего, люди очень рано стали считать, что природные силы действуют преднамеренно, с определенной целью — это объясняется склонностью ума везде искать сходные причины. А отсюда совсем недалеко до веры в то, что силы природы и природные объекты (солнце, погода, животные, скалы, деревья и т.д.) служат (365:) вместилищами духов. Когда люди «заселили» невидимыми силами или духами всю природу, различия между «естественным» и «сверхъестественным» почти стерлись. Духи деревьев были частью деревьев, дух ветра странствовал вместе с настоящим ветром и т.д.

Анимизм возник в те времена, когда люди практически не имели возможности контролировать природу и были беззащитны перед ее силами, задававшими ритм их жизни. Анимистическое мировоззрение отчасти было способом установить некое равновесие сил между людьми и другими составляющими природы. Сама суть анимизма свидетельствует о том, что люди воспринимали себя как животных среди других животных, как силу среди других сил, с которыми необходимо считаться. Люди чувствовали себя частью природы, причем частью неотъемлемой и уязвимой, и испытывали страх и благоговение перед ее тайнами и мощью. Наделяя силы природы определенным смыслом, люди как бы получали возможность до некоторой степени влиять на природные явления посредством магических и умиротворяющих действий и ритуалов. Потребность в этом понятна — жизнь людей слишком сильно зависела от таких природных явлений, как снег, дождь, огонь и т.д.

Мы полагаем, что в эпоху раннего анимизма природа еще не понималась как абстрактная идея, поэтому использовать понятие «поклонение природе» можно только с позиций современного мировоззрения. До тех пор, пока природу не противопоставляют чему-то другому, например, культуре или сверхъестественному, это понятие не имеет смыслового значения. Само поклонение также подразумевает более осмысленное отношение к божественному, при котором священное в какой-то мере выделяется из природы, попадая в категорию «Иное»[142].

В отличие от более поздних символов, которые стали олицетворять собой качества, абстрагированные от природы, анимистические символы, по-видимому, рассматривались как дополнение к тому, что изображали, а следовательно, обладали той же сущностью или подлинностью, что и сам объект. Например, вероятнее всего, считалось, что пещерные изображения животных обладают магической связью с самими животными, так же как имена в каком-то смысле были частью (а не просто заменой) сущности и силы своих носителей. Мы согласны с распространенным мнением, что анимистические (366:) символы, как изображения, так и имена, считались наделенными благожелательными магическими силами, которые можно было привести в действие, вступив в контакт с этими символами. Достаточно было нарисовать стрелу, пронзающую изображение животного, чтобы это помогло его убить; достаточно узнать имя человека, чтобы обрести некоторую власть над ним[143].

Первым и, возможно, самым важным шагом на пути становления религии было превращение «духов» (невидимые силы природы) в богов путем абстрагирования, то есть отделения их от природы и придания им облика и индивидуальности, иными словами — самостоятельного существования. Это привело к рождению политеизма — мировоззрения, через которое прошли все древние цивилизации. Возникло представление, что за ветром, например, скрывается некая сила, сотворившая все ветры. Таким образом, от стихии ветра абстрагировался бог ветра, управлявший ею, но вовсе не обязательно присутствовавший в каждом отдельном ветре. Различие между «скрывается за чем-то» и «скрывается внутри чего-то» может показаться весьма незначительным, но именно здесь проходит водораздел, позволивший религии создать поклонение и контроль. Между попыткой умилостивить и контролировать бога ветра и сам ветер есть существенная разница. Как только бог абстрагируется от своей стихии, его обязательно начинают наделять человеческими или сверхчеловеческими чертами (в том числе и полом). В этом случае легче понять его побуждения. Кто знает, что на уме у своенравного ветра? Зато бога ветра мужского пола может интересовать то же, что и всех мужчин: секс, девственницы, еда, богатство, власть, поклонение. Поэтому, чтобы добиться его расположения, можно принести ему жертву, а о его потребностях узнать через жрецов.

Различие между «за» и «в» содержит в себе первые ростки будущего раскола между естественным и сверхъестественным, между материей и духом. В эпоху раннего политеизма .было положено начало разделению на священное и мирское, когда в процессе абстрагирования священного от природы произошел перенос основного смысла жизни за пределы самой жизни.

Боги и богини, созданные в процессе первых религиозных абстракций, были совершенно конкретными, то есть абстрагированные от природы качества воплощались в священных персонажах, (367:) наделявшихся человеческими свойствами и человеческим обликом или обликом животного, но с человеческой сутью. Потом эти персонажи досконально воплощались в росписях и скульптурах. Как только бог получал конкретную форму, его можно было связать с определенным местом. Считалось, что ранее божества обитали в особых святых местах, а позже — в посвященных им храмах, в виде идолов. Как только их местонахождение становилось известно, возникала возможность обращаться непосредственно к ним, используя подношения, жертвы, ритуальные и культовые обряды. Хотя боги стали олицетворять собой иной порядок бытия, они все еще оставались тесно связанными с природой. Они жили в природе — на земле, на небе, в воде, в подземном мире — и проявлялись в природных явлениях.

Во времена политеизма считалось, что боги ведут себя почти как люди, разве что обладают большей мощью и необыкновенными качествами. Наделение богов конкретными чертами подразумевает такой уровень абстракции, когда эти черты проявляются более ярко, чем у обычных людей (что и делает их богами). Творимые по образу и подобию человека, божества могли проявлять жалость, сострадание, гордость, гнев, мстительность, похотливость, родительскую любовь и т.п. Как и люди, они могли быть капризными, склонными оказывать покровительство или ненадежными. Считалось также, что они соперничают друг с другом, зачастую прибегая при этом к не очень-то честным приемам. Таким понятным и доступным божествам легче поклоняться, приносить жертвы и возносить хвалы, их легче ублажать и уговаривать, их легче винить. И, что важно, теперь для прямого контакта с ними можно использовать язык — в виде молитв, гимнов, плачей, обетов и т.д. При этом некоторые особые слова начинают возводиться в ранг священных.

Мы рассматриваем главным образом политеистические религии древнего Ближнего Востока (Шумера, Месопотамии, Египта), где зародилась письменность. С ее возникновением процесс абстрагирования ускорился, поскольку стало возможным совершенствовать и развивать уже существующие концепции. Кроме того, «начертанное слово» позволяло контролировать большее число людей, распространяя среди них божественные повеления. Политеистические культы, как правило, обладали обширным пантеоном богов (в Древнем Египте их насчитывалось более двух тысяч), каждый из которых обладал своими возможностями, обязанностями и целями. В (368:) современном понимании ближневосточные божества представляли собой владык, чьи храмы были мощными, независимыми экономическими подразделениями — обширными владениями, где порой трудились тысячи человек и где создавались и распределялись продукты питания и другие средства существования. Считалось, что люди созданы для единственной цели: служить богам, освобождая их от физического труда. Симбиотические отношения хозяин-слуга стали отражением ранней городской иерархии. Боги зависели от людей, удовлетворявших их очень схожие с людскими повседневные потребности (в еде, одежде, омовении и т.д.), люди же зависели от богов, обеспечивавших как их личное благосостояние, так и благосостояние государства. Ничего нельзя было сделать без благоволения божества. Служение стало необходимым условием обретения божественной милости.

Абстракции раннего политеизма обладали конкретностью в самом что ни на есть буквальном смысле этого слова — люди поклонялись идолам (статуям, изображениям), считая, что в них на самом деле обитают божества. Когда богов много, единственная возможность отличить их друг от друга — наделить их различными характерными чертами. Эти черты можно изобразить, и тогда картина или статуя легко превращается во вместилище божества. От ранних анимистических амулетов и росписей до идолопоклонства — всего один шаг. Объекты поклонения в обоих случаях воспринимались как нечто «реальное», а не просто как некий символ. Но если наскальная роспись, как полагали наши предки, имела магическую связь с настоящим животным (а позже, вероятно, с его духом), то идол уже воплощал абстракцию, идею, но благодаря ему символ как бы оживал. Серьезным недостатком таких конкретных абстракций была необходимость охранять идола, потому что в случае его захвата или уничтожения божественная защита оказывалась утраченной, что подрывало моральный дух поклонявшихся ему людей.

Абстракции политеизма способствовали чрезвычайному росту могущества правителей, поскольку государь как жрец высокого ранга становился посредником в общении с богами или (как египетские фараоны) сам считался настоящим божеством. Ранний политеизм положил начало длительному процессу, в результате которого создание священных абстракций перестало быть делом простых людей. Государственные религии, непременным компонентом которых (369:) стали официальные посредники между людьми и богами, породили класс религиозных профессионалов, хранителей Слова, — только они одни знали, как следует обращаться к божеству. Они же обнародовали повеления богов и объявляли, какое наказание постигнет тех, кто откажется им повиноваться. Письменность была особым, элитарным достоянием специальных служителей (жрецов), которые расшифровывали и истолковывали священные тексты (а также их создавали). Когда священное слово буквально высечено в камне, оспаривать его нелегко — для этого были необходимы официальные исправленные версии, также высеченные в камне. Такие исправления позволяли реорганизовывать пантеон богов в соответствии с изменениями политической власти. Религиозная элита в союзе с правителями получила монополию на создание системы религиозных символов — основы мировоззрения, которому подчинялись все остальные системы общественных символов. Так складывалась симбиотическая связь между религиозной и политической властью, в которой религия подтверждала право правителя на власть, а правители узаконивали право религии подтверждать ее.

Иерархичность и расширение сферы светской власти получили дополнительную поддержку с возникновением новых религиозных представлений о нравственности. В анимистических культурах законы, которым подчинялось общество, проистекали из традиций, унаследованных от предков. За время долгого господства политеизма мораль все чаще искала опору в религии. Боги стали олицетворять абстрактные нравственные понятия: доброту, милосердие, справедливость, порядок, снисходительность, воздаяние и проч. Это положило начало формированию абстрактной системы морали, получившей наиболее полное развитие в главных религиях, существующих и поныне, благодаря чему они стали основой современной нравственности.

Становясь все более абстрактной, религия одновременно становилась более принципиальной. Разные принципы боролись за то, чтобы считаться главенствующими и сформировать иерархию ценностей, определив, например, чьи слова должны пользоваться наибольшим авторитетом или какие из богов самые справедливые и могущественные. Еще одним важным шагом к более высокому уровню абстракции стали поиски и осмысление некой высшей силы, стоящей за сонмом богов. В ранних мифах о сотворении мира некая (370:) потусторонняя сила, часто женская, приводила в движение все мироздание, но на этом ее влияние заканчивалось. По мере милитаризации общества появилась тенденция приписывать функцию сотворения всех богов единому могучему Богу-творцу, распределившему затем между ними полномочия и сферы влияния. На этом этапе пантеон политеизма приобрел структуру божественной иерархии власти, которая не случайно напоминает королевский двор с монархом во главе.

В течение тысячелетий и боги и богини обладали одинаково широким диапазоном полномочий и не дискриминировались по половому признаку. Жрицы часто бывали столь же всесильны, как и жрецы; нередко они стояли во главе храмов, посвященных божествам мужского пола. Однако по мере усиления и укрепления ранних государств все большее влияние приобретали боги мужского пола, а вместе с ними и мужчины — священники и писцы. Это иерархическое, централизующее движение внутри религии развивалось параллельно с расширением верховной власти и укреплением того, что теперь называют патриархатом. Частично эта тенденция выразилась в замене могущественных и независимых богинь новыми верховными богами мужского пола, которые подчинили себе женские божества и низвели их до роли своих супруг и наложниц. Такой переход к господству мужской силы привел к воцарению на Ближнем Востоке иудейского монотеистического Бога, олицетворяющего мужское начало и предполагающего исключительно мужское жречество.

В ранних анимистических культурах таинство деторождения, естественно, ценилось очень высоко и даже служило объектом поклонения, поскольку являлось необходимым условием выживания. Постепенно понятие жизненной силы и общий принцип воспроизводства абстрагировались от природных процессов и приобрели сакральное значение. В условиях раннего политеизма земледельческих культур плодородие было главным священным символом, определявшим благосостояние и процветание общины. Поскольку женская детородная функция и сексуальность в смысловом отношении ассоциировались с плодородием и плодовитостью, для этих древних религий культ женщины (богини) также был основным. Благодаря этому женщины обладали определенным статусом и пользовались уважение (независимо от их реальной власти), но по мере роста милитаризации все это стало сходить на нет. (371:)

Религия по сути своей консервативна, что объясняется боязнью оскорбить невидимые силы, а также эмоциональной привязанностью к ощущению, что тебя охраняют традиционные божества. Этот консерватизм (наряду с первоначальными абстракциями, рассматривавшими женщину как созидательницу жизни, кормилицу и средство воспламенения мужской чувственности) в достаточной степени объясняет, почему женские религиозные символы, в том числе и сами богини, сохраняли популярность, в то время как в реальной жизни женщины все больше утрачивали свое положение и власть. По мере милитаризации общества женщины становились все более зависимыми, пока в конце концов законы не низвели их до положения собственности мужчины. Попутно символы, обожествляющие мужскую иерархию, одержали окончательную победу в борьбе с более сексуально равноправными символами плодородия.

Движение к более высоким уровням абстракции можно особенно наглядно проследить на примере трансформации мифов о сотворении мира. Поначалу творение, включая и сотворение космоса, связывалось с женским началом, так как способность к творчеству буквально ассоциировалась с физическим актом деторождения и таинством появления новой жизни. Мужская роль в продолжении рода еще не была ясно осознана, если понималась вообще. И поскольку плодородие признавалось качественной принадлежностью женщины, нет ничего удивительного в том, что на Ближнем Востоке женские божества были главными персонажами ранних мифов о сотворении мира.

Когда понятие «творчество» абстрагировалось от физического процесса и обрело символическую самостоятельность, представление об акте творения коренным образом изменилось: мысленное созидание стало предшествовать физическому и главенствовать над ним. Это позволило рассматривать творение как осознанный контролируемый акт, превращая его из пассивного действия в активное. Такой важнейший сдвиг нашел свое отражение в библейской фразе: «В начале было Слово». Творческое начало обрело новое место в системе символов, превратившись из таинственной и неконтролируемой физической способности — деторождения — в умственную способность, более широкую и сознательно направленную. Теперь бог-творец мужского пола мог творить все — живое и неживое — посредством символов, просто руководствуясь своим желанием. (372:)

О том, как изменились символы творения, превратившись из женских (плодовитая женщина и земля, физически осуществляющие акт творения) в мужские, написано достаточно много. Обязательным условием такого изменения должно было стать хотя бы частичное понимание роли отцовства. Творческое начало ассоциировалось теперь с плугом, фаллосом, семенем, спермой и т.д., в то время как созидательная сила женщин перестала признаваться. Материнское чрево и земля низводятся до роли пассивного вместилища животворящего семени (спермы), которое теперь почитается единственным носителем жизненной силы, духом, требующим воплощения. Впоследствии выдающийся философ древности Аристотель столь убедительно изложил эту позицию, что она оказала огромное влияние на всю средневековую мысль. Можно привести множество примеров того, как этот сдвиг отразился в религиозной мифологии. Один из самых показательных — библейское описание того, как Ева была в буквальном смысле слова сотворена из мужчины (из ребра Адама) и стала второстепенным персонажем, помощницей мужчины. В Новом Завете Бог уже со всей определенностью называется «Отцом» и выступает в роли творца всего сущего.

Абстрагирование творческого начала от физического использовалось не только для того, чтобы принизить роль женщины, но и для того, чтобы умалить значение тела, чувственности и самой природы. Человеческая сущность, в том числе и жизненная сила, абстрагировались от человека—животного, а затем превратились в феномен высшего порядка (душу). Чувственное влечение и сам половой акт (который, бесспорно, остается проявлением животной природы) стали препятствием для духовной реализации. Так родилось представление о женщине как об искусительнице, послужившей причиной «грехопадения» мужчины.

Отделение творческого начала от природы и чувственности и превращение его в абстрактный символ сопровождались разделением на священное и мирское, результатом чего явилось абстрагирование духа от природы. Конечно, само понятие природы — это абстракция, существующая только в противопоставлении культуре, которая сама является такой же абстракцией. Урбанизация углубила противоречие между понятиями «культура» и «природа», которое чрезвычайно усилилось в результате отрыва духа от природы. Мужчины стали ассоциироваться с духовностью и культурой, а (373:) женщины — с более низкой материальной, биологической и природной сферой. Этот новый метафизический раскол достиг крайнего проявления в иудейском монотеизме и был увековечен в христианстве и исламе. В христианской Троице уже и вовсе не остается места для женщины. Средневековые христиане вели дебаты относительно того, есть ли у женщины душа, и даже в наше время некоторые мусульманские секты утверждают, что женщины не имеют души и никогда не смогут попасть в рай.

Несмотря на то, что политеизм подчеркивал различие между людьми и богами, естественным и сверхъестественным, по-прежнему считалось, что боги обитают в природе. Предполагалось, что они не только непосредственно воздействуют на природу, но и являются ее фактическим порождением. Боги воспринимались как некая высшая форма жизни — обособленная, но не оторванная от жизни земной. Они могли плодиться, вступать в брак, страдать от ран и иногда даже умирать. Считалось, что боги постоянно вмешиваются и в природу, и в человеческую жизнь, но при этом демонстрируют не только свою силу, но и некоторую степень зависимости от людей. В то время конфликт между духовным и мирским еще не стал абсолютным.

Способность абстрагироваться — одно из необходимых условий понимания общего в конкретных проявлениях. В этом, по сути, и заключается одно из значений термина «понимание». Основная функция религии состоит в том, чтобы объяснить неизвестное и помочь с ним справиться. Когда благодаря использованию абстракции человек стал лучше понимать природу, религии пришлось стать еще более абстрактной, дабы сохранить свое господство над миром природы. Чем лучше мы понимаем природу, скажем, грома или солнечного света, тем труднее нам поверить в существование бога грома или солнца и тем меньше мы в нем нуждаемся.

Для религии последним средством сохранения власти стало разделение космоса на две категории — естественное и сверхъестественное, что стало возможно благодаря вычленению священного из повседневной жизни. (Это не значит, что такое решение было запланировано сознательно.) Когда религиозные представления абстрагированы от действительности, их легче сохранять в неприкосновенности. Чем выше уровень абстракции, тем дальше отстоят эти принципы от конкретных событий повседневности и тем лучше защищены от посягательств на их якобы безупречную природу. Когда (374:) раскол между духовным и материальным (следовательно, между религией и природой) становится абсолютным, любой брошенный религии вызов всегда можно парировать простым заявлением, что «священное» недоступно сугубо мирскому пониманию. По мере того как характеристики священного становились все более абстрактными, увеличивался и разрыв между божеством и людьми. Его крайним выражением стала монотеистическая концепция единого всемогущего Бога, сделавшая разрыв между божественным и мирским, между Всевышним и его творением абсолютным.

Принцип иерархии (и это знает каждый генерал) — необходимое условие наращивания и успешного применения власти. Иерархическая организация божественного пантеона привела к формированию иерархической системы ценностей (по степени нравственности и добродетели). Для контроля и управления большими социальными группами с помощью государственных структур, опирающихся на принципы накопления и монархические устои, потребовалась более абстрактная религия с соответствующей абстрактной моралью. Так появилась мораль светских иерархий, объявленная священной, которая оправдывала разделение людей по классово-кастовому принципу с учетом «чистоты» и наследственного превосходства.

Религией более высокого уровня абстракции стал монотеизм, получивший распространение на Западе. Иудеи, превратив своего племенного бога из просто лучшего бога в единственного Бога, создали более универсальный абстрактный символ, ставший общепринятым и приведший к формированию новой системы понятий. Когда в XIII веке до н.э. Моисей запретил поклоняться идолам и иконам, это радикальное нововведение послужило поводом для наложения запрета на культ других божеств, укрепив тем самым основы монотеизма. Бесплотный Бог, лишенный материального облика и конкретного обиталища, обладал большими преимуществами, поскольку связь между ним и его последователями невозможно было разрушить, украв или уничтожив иконы, разгромив храм или изгнав служителей культа.

Объявив, что Бога невозможно выразить и тем боле изобразить, иудеи создали еще более абстрактный символ, который коренным (375:) образом отличался от более конкретных, человекоподобных абстракций политеизма. Такое повышение уровня абстракции позволило иудеям считать своего Бога всемогущим, в результате чего сила Слова Божьего как средства социального управления значительно возросла. Десять библейских заповедей — это не только жизненные предписания; по крайней мере первые пять из них фактически содержат требование подчиняться Богу, с указанием, какая кара ждет нарушителя (в частности, идолопоклонника) и его потомков вплоть до «третьего и четвертого колена». Постепенно ритуалы политеизма сошли на нет, хотя в Ветхом Завете Бог продолжает строго карать за идолопоклонство. Бог иудеев, хотя он и считался «непостижимым», сохранил такие человеческие эмоции, как гнев, мстительность или милосердие, а позднее (в Новом Завете) он произвел на свет сына с помощью земной женщины, как это делали боги политеизма.

Следуя принципу эволюции абстракции, заключающемуся в создании более прогрессивного религиозного мировоззрения, способного дать более понятное объяснение неизвестным явлениям и предложить адекватные пути преодоления жизненных проблем, монотеизм сменил политеизм, который в свое время вырос из анимизма. С ростом численности населения участились контакты между племенами и народами, у каждого из которых были свои поверья, следовательно, возросло соперничество и конкуренция мировоззрений. Для преодоления новых трудностей понадобился более высокий уровень абстракции. Представления об иерархии враждующих богов поначалу неплохо объясняли иерархические столкновения людей. Но способность данной системы мировоззрения объединить разные народы была ограничена.

Сила монотеизма заключается в его более универсальной и простой системе объяснений и трактовок видимого и невидимого мира. Он оказался способным сформировать более гибкую и устойчивую основу для взаимодействия с миром средствами морали. Монотеизм пришел на смену политеизму главным образом потому, что его Бог оказался более могущественным и всеобъемлющим, чем все боги политеизма, а концепции монотеизма более абстрактными. Политеистические мифы о сотворении мира всегда были туманными, поскольку отсутствовало понимание того, как именно бог-творец или боги-творцы могли сотворить что-то, в том числе и себя. С приходом монотеизма миф о сотворении мира обрел силу и простоту. Бог (376:) создал все потому, что обладал волей и божественной силой. А для этого было необходимо абстрактное понятие всемогущества.

Каждый из богов политеизма должен был иметь конкретные черты и собственную сферу власти, чтобы его можно было отличать от других. Монотеизм создал новое представление о власти, объединив все силы в одно абстрактное качество — всемогущество. Для того чтобы быть по-настоящему всесильным, Бог должен был также быть всевидящим и всезнающим. Кроме того, будучи началом и концом всего, он не мог быть сотворен кем-то другим, а потому ему надлежало быть вечным. Его поступки должны были восприниматься как безусловно правильные, поэтому сам он должен был олицетворять все добродетели. Именно поэтому вопрос, является ли Бог — источник всего сущего — также и источником зла, стал для монотеизма самым сложным[144]. Как бы то ни было, Всевышний представляет собой более высокий уровень абстракции.

Окончательное абстрагирование духа до уровня единого принципа способствовало усилению иерархического контроля. Это новшество сделало Слово Божье непререкаемым. Когда богов много и они соперничают между собой, ни один из них не обладает абсолютной властью карать за грехи. Их слова противоречат друг другу, поэтому всегда можно уклониться от послушания, переключившись на другого бога или поклоняясь сразу нескольким. Такие боги не могут требовать полного послушания или принуждать к нему, поскольку каждый обладает лишь своей собственной, частичной властью. Напротив, всеведение позволяет осуществлять тотальный контроль. Формула «Старший брат присматривает за тобой», доведенная до абсолюта, внушает людям уверенность, что Богу известны каждая их мысль, каждый шаг. Страх перед неотвратимой Божьей карой стал новой основой для психологического контроля, то есть контроля над сознанием. Не случайно люди, избранные для того, чтобы обеспечивать послушание Слову Божьему, облекались большой властью и авторитетом.

Мировоззрение монотеизма авторитарно по самой своей сути. Если существует некто всемогущий, то все остальные, разумеется, не только обладают меньшим могуществом, но и вообще хуже во всех отношениях. Подъем иерархии на новый уровень, где вся власть проистекает из одного источника, мог осуществиться только (377:) благодаря доведению разрыва между Богом и людьми до абсолюта. Каждый новый уровень религиозной абстракции характеризовался все большей покорностью человека и его униженностью перед лицом божества. Превращение Бога в абсолютную силу, которой надлежало слушаться во всем, способствовало развитию у людей недоверия к себе и к своим силам, а это, в свою очередь, ведет к формированию личности, легко поддающейся влиянию авторитетов и готовой следовать за теми, кто «лучше знает». А лучше знают, разумеется, хранители и толкователи священного Слова[145].

Доведя до абсолюта дуалистический разрыв между Богом и всем остальным миром, монотеизм одновременно усилил поляризацию таких парных понятий, как душа и тело, культура и природа, дух и материя, люди и животные и др. При политеизме границы, разделяющие эти понятия, были более размыты. Монотеизм же приобрел силу и привлекательность именно благодаря абсолютности, непререкаемости своих правил, беспрекословное исполнение которых призвано гарантировать безопасность, дарить надежду на будущее благополучие и способствовать сплочению общества.

На Западе многие негласно признают, что монотеизм стал значительным шагом вперед по сравнению с политеизмом. Возможно, это действительно так, учитывая, что абстракции монотеизма привели к переменам, которые в нашем представлении связаны с понятием «прогресс», — к усилению власти над людьми и силами природы, к более совершенной технологам и более сложной общественной организации. Однако вопрос о том, действительно ли монотеизм в конечном итоге принес с собой прогресс в области морали, оспаривают в первую очередь мыслители феминистского толка, связывающие монотеизм с мужским господством, а также те, кто усматривает в нем виновника утери духовной связи между человеком и природой и пренебрежения экологическими проблемами. Одно представляется бесспорным: с монотеизмом связаны самые темные страницы истории человечества. За примерами не нужно далеко ходить: это завоевание туземных племен и обращение их в рабство, инквизиция и даже нацизм.

Вопрос о том, имеет ли одно мировоззрение моральное превосходство над другим, невозможно рассматривать без учета (378:) исторической среды, в которой существуют соперничающие мировоззрения. И хотя сравнивать разные системы ценностей достаточно сложно, необходимо признать, что по крайней мере в одном важном отношении монотеизм обеспечивал реальное по тем временам моральное превосходство. Не вдаваясь в сложные проблемы, связанные с оправданием любых моральных требований, признаем тот факт, что для нас моральным превосходством обладает то мировоззрение, которое побуждает людей лучше относиться друг к другу. Так, например, система, запрещающая рабство или человеческие жертвоприношения, с моральной точки зрения превосходит ту, которая их поощряет, а потому является лучшей.

Принципиальность, как правило, считают положительным качеством, так как предполагается, что человек, следующий определенным принципам, руководствуется интересами, вытекающими не из личных соображений, а из более или менее постоянной системы ценностей. Такие люди обычно считаются более предсказуемыми и, следовательно, достойными доверия. В силу абсолютности своего авторитета монотеизм оказался способен утвердить такие моральные принципы, которым люди следовали с большей охотой, чем принципам его соперника — политеизма, не предложившего ничего похожего на последовательную этическую систему.

В мире этического произвола иудеи стали предметом восхищения благодаря своим строгим идеалам и нормам поведения — семейным и общинным. Десять заповедей четко сформулировали систему запретов: нельзя лгать (лжесвидетельствовать), воровать, убивать, прелюбодействовать, посягать на жену или собственность ближнего. Пока на передний план не выдвинулось христианство, иудаизм оставался религией, которая завоевывала все новых сторонников, распространяя свое слово и свою мораль. После вавилонского пленения иудеев в VI веке до н. э. их идея единобожия стала странствовать по миру вместе с ними. Одна из причин, почему столь многие из них добились высоких постов в бюрократических структурах тех стран, где они находили приют, заключалась в том, что правители могли им доверять. Позже это преимущество было унаследовано христианством, мораль которого основывалась на сходных принципах. Но при этом идея Спасителя и отказ от обрезания и от строгих правил в отношении пищи, на которых настаивало иудейство, сделали христианство гораздо более привлекательной религией. (379:)

Победа христианства над другими популярными в те времена культами и тайными религиями была предрешена, когда император Константин сделал его официальной религией Римской империи. Одной из наиболее вероятных причин такого выбора могло быть то, что христианство предлагало надежную систему убеждений и принципов, которую можно было использовать для укрепления этого разваливающегося, пришедшего в упадок колосса.

Монотеизм отдал силу Слова, творчества религиозных символов и абстракций, исключительно в мужские руки. В итоге это привело к десакрализации женского начала. Поскольку древние иудеи были в основном пастухами и не были тесно связаны с земледелием, плодородие не стало для них главной святыней. Как и у большинства пастушеских племен, в их религии еще до прихода к монотеизму господствовали боги-мужчины. Племенной бог иудеев, который постепенно поднялся до уровня единственного Бога, сохранил мужские черты. Даже став всеобщим и якобы недоступным для восприятия, Бог Ветхого Завета сохранил в завуалированном виде все мужские особенности. Он обращается почти исключительно к иудеям-мужчинам, заключает соглашения только с ними (в этом символический смысл обрезания), использует в качестве посредников пророков-мужчин и только на мужчин возлагает моральную ответственность. Позже, в христианской Троице, для женщины вообще не остается места: назвав Бога «отцом», его как бы «официально» объявили мужчиной.

Существует один непонятный вопрос: почему женщины «голосовали» за ранний монотеизм — неприкрыто патриархальную структуру, которая явно умалила их признанную символическую роль. Можно предложить несколько правдоподобных исторических объяснений, в том числе и то, что у них не было особого выбора. В условиях ближневосточного политеизма женщинам жилось несладко, хотя на словах поощрялся культ женского начала и женских божеств. Развивающиеся военные державы были иерархиями, жестоко использовавшими людей, в частности, рабов. Когда основой власти стало узаконенное убийство, соответствующие законы и правила постепенно настолько понизили статус женщины, что чувственность и способность к деторождению стали товаром — им пользовались и злоупотребляли. Женщину можно было убить за прелюбодеяние, тогда как насилие над ней рассматривалось исключительно как (380:) преступление против ее владельца (отца или мужа). Возможно, именно по этой причине женщины могли счесть, что патриархальный монотеизм лучше выражал их интересы: в условиях его более строгих моральных законов с женщинами и детьми обращались лучше. Несмотря на то, что женщины по-прежнему оставались собственностью мужчины, десять заповедей провозглашали новые семейные ценности. Мужчины-иудеи снискали известность и уважение тем, что тщательно охраняли свои семьи. Нормы общинной жизни также предоставляли женщинам защиту. Если муж избивал жену, она могла обратиться к раввину или общине и, опираясь на закон, потребовать, чтобы мужа наказали; поэтому рукоприкладство по отношению к женам было нечастым явлением. Жестко контролируемая общинная мораль требовала проявлять заботу о членах общины и их безопасности. Присущие ей строгие общинные ценности, наряду с убежденностью, что иудеи — народ, «избранный Богом», придавали иудаизму нерушимую силу, благодаря которой он жив и поныне, по прошествии четырех тысячелетий. Впоследствии Христос, проявляя заботу о бесправных и обездоленных, объявил, что души мужчин и женщин равноценны. Даже ислам, монотеистическая религия, допускающая наибольшую дискриминацию по половому признаку, поначалу предлагала женщинам гораздо лучшее обращение, нежели то, с которым они в то время сталкивались.

Монотеизм с его абстрактным Богом сумел выдвинуть неопровержимые абстрактные принципы, применимые в любых условиях. Мы полагаем, что повсеместное распространение монотеизм получил в том числе и потому, что предлагал воплотить представление о лучшей жизни, а его универсальные ценности способствовали сплочению людей. Однако сегодня та самая авторитарная мораль, которая в прошлом казалась панацеей от всех бед, стала помехой на пути борьбы с кризисами сегодняшнего и завтрашнего дня. Упрощенное, дуалистическое мировоззрение, скрывающееся за авторитетными утверждениями, оказалось недостаточно гибким для того, чтобы справиться с разнообразными моральными проблемами, порожденными технологическим прогрессом и неконтролируемым ростом населения[146]. (381:)

Можно усмотреть интересные параллели между двумя высшими уровнями религиозной абстракции — монотеизмом и идеологией Единства. Обе эти могущественные идеологии сохранились до нашего времени и лежат в основе двух древнейших из существующих религий — иудаизма и индуизма. И брахманы (высшая каста индуизма), и иудеи считают себя избранными; и иудейский монотеизм, и индуистское Единство составляют сущность мировоззрений этих мировых религий. Иудаизм лежит в основе и христианства, первоначально бывшего иудаистской ересью, и ислама, а индуистский принцип Единства оказал большое влияние на другие восточные религии — буддизм и джайнизм.

Единство, высшая ступень религиозной абстракции, — это именно тот аспект восточной философии, который в наше время стал повальным увлечением на Западе. Древняя религия арийских завоевателей (Веды), вытеснившая местные верования, представляла собой сочетание политеизма, культа предков и ритуальных жертвоприношений, характерных для греческого и других индоевропейских религиозных направлений. Позднее (в I тысячелетии до н.э.) более развитая философия упанишад выдвинула принцип Единства, недвойственности всего сущего (адвайта). В индуизме его современным выражением стала Веданта. Это подняло уровень абстракции индуизма на тот уровень, где Брахман (Единый) объемлет все сущее. Как и в случае всех других абстракций, здесь игнорируются любые отличия, и абсолютной реальностью объявляется всепроникающая тождественность. И все же с отличиями приходится считаться, даже если принизить их значение, назвав их иллюзией (майя). С появлением абстрактного понятия «майя», которое нивелирует множественность бытия, разнообразие одновременно и принимается во внимание, и отрицается или низводится до уровня менее значимого[147].

Так индуизм, который является религией политеистической и в то же время якобы монистической, изобрел способ, чтобы «и волки были сыты и овцы целы». (Монизм утверждает, что все состоит из одной первичной субстанции.) В то время как вершину пирамиды (382:) занимала неизменная категория Единства, на более низких уровнях абстракции допускалось существование политеистического пантеона божеств. Сначала «Единое» подразделялось на три воплощения: Брахму-творца, Вишну-хранителя и Шиву-разрушителя. Сотворение, сохранение и разрушение стали абстрактными принципами, лежащими в основе «танца жизни». А из этих трех принципов возникли разнообразные проявления, которые можно было воплотить в человеческом облике и сделать предметами поклонения. Многие из них прежде были божествами местного политеизма. В этой сугубо патриархальной религии (еще одна мужская троица) существует также и женское начало в виде богинь, являющихся порождением мужских божеств. Индуизм обязан своей долговечностью тому, что он обладает привлекательностью для каждого: интеллектуалы и мистики выбирают высший уровень абстракции — Единство, остальные получают эмоциональное удовлетворение от ритуалов и поклонения одному из его проявлений — личному божеству или гуру.

Чем абстрактнее символ, тем больший диапазон явлений он может охватить. Слово «плод», например, — более абстрактное понятие, чем «апельсин». Понятие «пища» может означать как потребление материальной пищи, так и вкушение пищи духовной (насыщать может и любовь). Единство — это абстракция, которая, по определению, царит над всем и потому может объять все и вся. Единство — более высокий уровень абстракции, чем монотеизм, которому присущ изначальный дуализм: творец (Бог) и творение (все остальное).

Проще говоря, монотеизм не может вместить в себя принцип общности бытия или взаимодействовать с ним, иначе как отрицая его. Монотеистический Бог должен быть обособленным и отличным от всего остального. Единство же может вместить в себя всех богов, в том числе и монотеистического. Индуистское Единство может считать (и считает) Христа одним из многих аватара (живым воплощением божества) и тем самым включает в себя все христианство. Будда для многих индуистов также является одним из великих аватара, а буддизм — одной из индуистских сект. Подобная всеобщность Единства, способного принять под свои знамена все и вся, противоречит присущей монотеизму исключительности («Да не будет у вас иных богов, кроме меня»; «Нет Бога кроме Аллаха»). Являясь самым абстрактным из всех религиозных принципов, Единство наиболее защищено от прямых нападок. (383:)

Индуистское Единство и буддийская Пустота — это, по сути, одна и та же абстракция, в том смысле, что (Оба понятия недифференцированы и всеобъемлющи. Будда, будучи реформатором, стремился изменить структуру морали, уничтожив кастовую систему и заменив множество ведических ритуалов, дорогостоящих и недоступных для широких масс, правилами общественной нравственности. Индуистская идеология Единства делает акцент на постоянстве и выступает за упрочение кастовой системы, являющейся основой незыблемости. Буддизм же, напротив, подчеркивает всеобщую изменчивость («Все течет»). Концепция Пустоты для начала, образно выражаясь, «опустошило» Единство, упразднив богатый арсенал индуистских божеств и связанные с ними ритуалы. Это упростило метафизику и выдвинуло на первый план моральные реформы Будды. Поскольку изначальным принципом буддизма было «приятие» и поскольку Пустота может быть столь же всеобъемлющей абстракцией, как и Единство, то буддизм по мере своего распространения включил в себя существовавших ранее местных божеств и духов. Это удалось сделать благодаря сохранению характерной для индуизма многоуровневой системы понятий. (Единство главенствует над иерархией божеств, которые являются его воплощениями.) В некоторых школах буддизма лишенная формы Пустота точно так же стала заполняться иерархическими уровнями мира форм: божеств, духов, демонов и бодхисаттв.

Хотя восточные представления о космическом единстве не кажутся двойственными, скрытый дуализм в мировоззрении Единства все же присутствует. Считая единственной реальностью «единообразие», идеология Единства отбрасывает все отличия (множественность) на низший уровень. В буддизме присутствует аналогичный дуализм — между лишенной формы Пустотой и миром изменчивых форм. На смену явному монотеистическому дуализму «Бог — все остальное» пришел скрытый, более утонченный дуализм «общность — разнообразие». В монотеизме превыше всего Бог, поэтому ему следует приносить жертвы; в идеологии Единства превыше всего общность, поэтому можно пожертвовать любым проявлением индивидуальности. Обе разновидности дуализма сочетаются с моралью, оправдывающей усиление иерархического контроля[148]. (384:)

Когда один символ обладает большим могуществом, чем другой, он может его поглотить, включить в себя. Если используемый уровень абстракции перестает нас удовлетворять или внушать доверие (нередко благодаря развитию светской мысли), возникает тенденция к поиску следующего уровня. Способность восточного мировоззрения создавать более высокие уровни религиозной абстракции, легко согласующиеся с научными абстракциями, может объяснить причину популярности восточных религий на Западе. Принцип Единства — очень высокий уровень абстракции, поэтому, когда он проникает в сознание, люди зачастую стараются подвести под него свои прежние убеждения, в частности связать с Единством проповедь любви Иисуса Христа. А эзотерический мистицизм суфизма сделал попытку привнести Единство в ислам. (Исламу свойствен в высшей степени жесткий дуализм, так что суфиям пришлось стать эзотериками, дабы их не казнили за богохульство.)

Чем более абстрактным является понятие, тем выше его обобщающие возможности, но при этом оно упускает из виду частности, иногда жизненно важные. Вычленяя священное из природы, различные религии, хотя каждая на свой манер, ставят природу на весьма низкий уровень в иерархии ценностей. Иерархии — это сложные организации, имеющие четкую пирамидальную форму. Дистанцировавшись от природы, религии стали более изощренными и упрощенческими одновременно. Монотеизм объясняет все происходящее просто проявлением Божьей воли. Единство заходит еще дальше и относит разнообразие либо к разряду иллюзий, либо, в лучшем случае, к менее значимой реальности, которую надлежит преодолеть. Далее, каждая из религий разрабатывает сложные теории, космологические и теологические, призванные убедить в том, что именно в ее упрощенческие объяснения необходимо верить.

Переходя от отдельных «духов», обитающих в природе, к скрывающимся за природой абстрактным принципам и силам, понятия духовности сами становятся более абстрактными. Благодаря манипулированию верой в священные символы, олицетворяющие собой новые абстракции, появилась возможность контролировать более широкие области человеческого поведения. По мере того как деятельность людей становилась более специализированной, возникла необходимость в более организованном обществе, что, в свою очередь, потребовало оправдания самого принципа его организации. (385:)

Иерархии возникающих систем священных символов отражали и оправдывали развивающиеся иерархии светской власти.

Сложные общественные иерархии нуждались в определенных механизмах внутреннего контроля, и источником для них стала религия. На Западе удерживать людей в строгих рамках помогали покорность Божьей воле и боязнь Господнего гнева. Монотеистическому мировоззрению исконно свойственна авторитарность, так как основой его непременно служат богооткровенные писания, излагающие непререкаемые правила, по которым надлежит жить. Авторитаризм ислама очевиден, если учесть, что буквальное значение слова «ислам» — покорность. На деле это означает покорность словам Бога, содержащимся в Коране. Иудейско-христианская религия также основывает свою мораль на заповедях, которым следует беспрекословно подчиняться[149].

В отличие от монотеизма, Единство не служит некоему обособленному всемогущему авторитету, который диктует человеку, каким ему надлежит быть. Поэтому авторитарные тенденции, присущие религиям, превратившим веру в «институт веры», в идеологии Единства менее очевидны. Авторитаризм Единства заключается не в конкретных правилах, а в более обобщенном абстрактном законе, утверждающем, что чем человек бескорыстнее, тем он лучше. Этот закон поддерживает еще более абстрактная сила — карма, гарантирующая, что каждый получит по заслугам. Мировоззрение Единства требует наличия некой внутренней силы, способной оперировать страхом и желанием, дабы создать мораль отрешенности, необходимую для того, чтобы внушать идею «добровольного» самопожертвования. Абстрактная система кармы весьма подходит для этой цели[150].

Восточные религии превратили божественное воздаяние и наказание в безличный универсальный закон. Поэтому на Востоке карма стала абстрактным принципом, лежащим в основе всех поступков и оправдывающим схему, по которой устроено общество. Если считать, что плоды добродетели и порока не всегда проявляются в одной жизни, получается, что они должны из жизни в жизнь накапливаться и учитываться в космических реестрах, определяя, какой (386:) будет следующая жизнь. Кроме того, карма действует подобно мосту, ведущему к весьма абстрактной цели — выходу из круговорота индивидуальных жизней и слиянию с космосом. Вот ее простая формула: чем меньше вы сопротивляетесь своей карме, тем меньше кармы создаете и тем лучше вам будет.

Все главные мировые религии, сохранившиеся до наших дней, связывают окончательное воздаяние с существованием загробной жизни. Чтобы идея божественного воздаяния работала, необходимо абстрагировать от жизни нечто такое, что продолжалось бы и после смерти. Монотеизм считает земную жизнь чем-то второстепенным по сравнению с загробной, а восточные религии вообще отрицают ее реальность. Перенос внимания с проблем выживания на Земле на загробную жизнь стал возможен благодаря силе абстракции, которая обеспечила человечеству больший контроль над жизнью.

Абстракция — продукт мысли, который может иметь или не иметь отношение к чему-то еще, помимо самой мысли. Можно спорить о том, что представляет собой идея кармы — отражает ли она некий действительно объективный закон или является способом, организации человеческого существования. Абстрактный моральный закон, обладающий властью карать и награждать, может вызвать у современного рационального человека больше доверия, чем антропоморфный Бог[151]. Бесспорно лишь то, что концепция кармы стала одним из самых мощных механизмов, контролирующих поведение человека, какие когда-либо знала наша планета. Жестокий и безличный, закон кармы действует как всеведущий Бог, отслеживая и оценивая каждый наш шаг. В сочетании с идеями чистоты и бескорыстия (столь же абстрактными) он заложил основу для создания могущественной системы «морали отрешенности»[152].

Проблемы, связанные с отделением общности от разнообразия, возникают в том случае, если общность воспринимается как нечто более ценное и реальное, чем индивидуальная жизнь. Единство и множественность («Одно» и «Много») — две стороны диалектического процесса, которые не могут существовать друг без друга; при этом ни одна из них не обладает приоритетом. Эгоизм и бескорыстие (387:) также неразрывно связаны друг с другом. Мораль, ставящая знак равенства между добродетелью и бескорыстием, может оказывать мощное воздействие на человеческие поступки, но не в состоянии покончить с эгоцентризмом. Он просто находит себе лазейки, находя выражение в формах, считающихся общественно приемлемыми, или проявляет себя неосознанно. Состояние нашего мира есть свидетельство того, что ценности «морали отрешенности» не способны успешно справиться со столь сложной проблемой, как эгоцентризм.

В последнее время возникает все более ясное понимание ограниченности линейного мышления. По законам линейного мышления, следствие напрямую связано со своей причиной, а вывод — с предпосылками и по крайней мере отчасти предопределен ими. Линейное мышление основано на бинарных суждениях типа «или-или». Дуализм — абстракция, лежащая в основе мышления такого рода, — означает раскол космоса, реальности, жизни — как бы мы это ни называли — на две обособленные взаимоисключающие категории. Присущее монотеизму деление на творца и творение — один из примеров абсолютного дуализма. Другими примерами являются дух и материя, реальность и иллюзия, земное и небесное и т.д. Деля реальность на обособленные бинарные категории, дуализм способствует дальнейшему развитию мышления типа или-или. Именно этот тип мышления приводит к противопоставлению таких понятий, как себялюбие и забота, потребность и любовь, а на более абстрактном уровне — эгоизм и альтруизм, постоянство и перемена. Другие примеры классических категорий дуализма — душа и тело, природа и культура, добро и зло, свой и чужой, субъект и объект, высшее и низшее, рассудок к чувство, бескорыстное и своекорыстное, мужское и женское, объективное и субъективное и т.д.

Что же неизбежно следует за созданием таких обособленных категорий? Из врожденной склонности к предпочтению один созданный полюс начинает цениться выше другого. Деление по принципу «или-или» действует в угоду простой морали, в условиях которой добро и зло, бескорыстное и своекорыстное полностью обособлены друг от друга. Это приводит к неизбежному принятию ошибочного следствия: подавляй один полюс противоположности (тот, что (388:) считается плохим, неправильным или менее ценным), можно автоматически укрепить другой. Неизбежное следствие — усилия, направленные на устранение или отрицание приниженной категории.

Может быть, человеческий мозг так устроен, что ему легче мыслить категориями или-или, а может — такая склонность имеет глубокие корни в нашей культуре, или же верно и то и другое. Возможно, развитие дуалистических категорий и мышления типа «или-или» произошло в то время, когда человечество, придя к использованию символов благодаря возникновению письменности и понятия числа, стало осознавать силу абстракции. При манипулировании символами четкое определение категории облегчает обращение с ней. Это особенно справедливо для работы с числами. Числа как будто созданы для мышления типа «или-или»: или у меня три монеты, или не три, а две, пять или ни одной. Здесь нет ни промежуточного, ни двусмысленного состояния. Мы предполагаем также, что культуры, не имеющие письменности, менее склонны к абстракциям, а создаваемые ими категории бывают не столь явно дуалистическими.

Важно понимать, почему четкие деления, жесткие границы и зачастую искусственные противопоставления — результаты двухполюсного, бинарного, мышления — поддерживают и укрепляют авторитаризм. Мышление по принципу «или-или» способствует организации и контролю людей. Авторитарность строится на таких противопоставлениях, как: «делай так, а не иначе», «это — правильно, а то — неправильно» и «я — здесь, а ты, авторитет, — там, наверху». Добро и зло в виде четких, обособленных абстрактных категорий еще больше облегчили контроль над людьми. Бинарная мораль, способствующая глубокому усвоению понятий добра и зла, бескорыстного и своекорыстного, в сочетании с всеведущим Богом или абстрактным принципом (кармой), которые «видят» каждый шаг человека, отдает контроль внутренним механизмам — таким, как страх и вина[153].

Когда одна сторона дуалистической пары ценится больше другой или же рассматривается как «высшая» (что бы это ни значило), это приводит к образованию иерархии ценностей. Дуалистическое мышление склонно к формированию иерархий, ибо противопоставление одного человека другому облегчает задачу разделения их на категории. Иерархии ценностей, основанные на таких категориях, (389:) как чистота (кастовая система) или благородство (монархические системы), оправдывали существование авторитарных иерархий.

От авторитарных иерархий недалеко до эксплуатации одних людей другими. Люди превратились в ресурсы, которые можно использовать, накапливать и воспроизводить. Любой правитель, не вступивший на этот путь, рисковал быть повергнутым более удачливыми соперниками. На Востоке одним из самых могущественных оправданий иерархии стало абстрактное понятие чистоты. Первоначально идея чистоты произошла от ритуалов очищения и омовения, выполнявшихся в качестве подготовки к другим ритуалам. Позже выполнять некоторые ритуалы позволялось только верхам, а еще позже представители верхов объявили себя более чистыми от рождения. Когда чистота превратилась в абстрактное свойство, она стала качеством «приобретаемым», а не только «создаваемым» с помощью конкретных очистительных ритуалов. Сама чистота стала иерархическим понятием в том смысле, что человека считали или более, или менее чистым. Это способствовало укреплению наследственных аристократических линий и классовых границ, что сохраняло четкость, а также «чистоту» уровней власти. Мышление типа «или-или» отлично подходило для этих целей: или ты брахман, или неприкасаемый; или свободный, или раб; или знатный человек, или простолюдин.

Сегодня есть люди, выступающие против дуалистического мышления. Они сознают, что утверждение: «Я такой (высший), а ты сякой (низший), и это различие между нами естественно, а потому разное положение, которое мы занимаем, обоснованно», используется для оправдания чудовищного неравенства. Некоторые экологи справедливо связывают дуализм «культура—природа» с отчуждением цивилизации от природы и ее хищнической эксплуатацией.

Исследуя ограниченность как мышления типа или-или, так и лежащих в его основе дуалистических категорий, мы не утверждаем, что с ними нужно или можно покончить. Это было бы таким же дуализмом, только в другом обличий. Попытки покончить с дуализмом, противопоставив его холизму и придав последнему статус высшей категории, создадут лишь очередную пару противоположностей. Дуалистическое мышление может увеличивать понимание, способствовать большей ясности, оно уместно и полезно во многих областях, где оперируют четкими категориями. В качестве примера можно привести вычислительную технику, которая построена на двоичном (390:) коде («да»/»нет» или «включено»/»выключено»). Мышление по принципу «или-или» облегчает абстрагирование. Проблема заключается не в самих дуалистических абстракциях, а в том, где и как их используют. Существуют области, где мышление типа «или-или» работает хорошо, — но есть и такие, где оно приводит к созданию ложных или даже пагубных противоречий.

Применительно к морали именно такой двойственный, или дуалистический, способ мышления искажает восприятие людьми мира и самих себя. Попытки действовать на основе подобного искаженного мировосприятия лежат в основе моральных дилемм, повсеместно угрожающих сегодня социальному строю. Без агрессивности, присущей мышлению типа «или-или», нам удалось бы лучше понять эгоизм как реальное явление и взаимодействовать с ним на более практичной и выгодной основе. Вместо этого мы отрицаем значимость и даже необходимость эгоизма. В нас настолько сильна такая моральная обусловленность, что мы всю жизнь сражаемся с этой частью самих себя (со своей «самостью»), без которой — так нам внушили — лучше будет и нам самим, и миру. С другой стороны, наша мораль упускает из виду положительные и необходимые аспекты эгоцентризма, связанные с творческим началом и самобытностью (в итоге люди переживают внутренний раскол и смятение). Вот почему многие из тех, кто и не думал избавляться от эгоцентризма, тем не менее так и не нашли способа уживаться с ним, не испытывая чувства вины, — это еще одно свидетельство того, насколько глубоко обусловлено наше обычное подсознательное отношение к нему.

Вся ирония в том, что вина и отчаяние — следствия попыток (безнадежных) избавиться от себялюбия — усиливают «погруженность в себя», что не имеет ничего общего с заботой о других и в буквальном смысле слова является проявлением эгоцентризма. Это создает порочный круг замкнутости на самом себе, так как почти любое чувство вины возникает из чувства вины но поводу собственного эгоизма. Мышление типа «или-или» порождает разные виды реакций. Один из примеров — очень заметно проявившаяся в наше время установка «сперва я» (мы называем ее синдромом Эйн Ранд[154]), (391:) являющаяся реакцией против пуританского превознесения бескорыстия и утверждающая эгоизм в качестве «истины». Это способ позволить людям безудержно стремиться к цели (самоутверждению), не задумываясь о средствах. Но, являясь реакцией типа «или-или» (как и все «качания маятника»), она тоже делает ошибку, принимая один из аспектов личности за целое. Если бы мы, не впадая в крайности, сумели признать реальность и неизбежность существования в человеческой натуре как эгоцентризма, так и альтруизма, то смогли бы уделить больше внимания необходимости уравновесить эти две реалии, как в своей жизни, так и в наших социальных системах[155].

Восточные духовные направления интуитивно предвидели существенные ограничения линейного мышления в смысле возможностей расширения сознания. При этом большинство из них пришли к выводу, что серьезной помехой для достижения высших уровней сознания является сама мысль. Как это ни печально, непосредственно вытекающее отсюда принижение роли мысли является показательным примером линейного мышления типа «или-или». Ошибка здесь — в предположении, будто линейным мышлением исчерпываются все разновидности мышления. Таким образом, восточная методология отрицает мысль, дабы выйти за ее пределы, но не осознает при этом опасности, связанной с подобным «разоружением». Авторитаризм как раз и основан на таком «умственном разоружении», которое укрепляет его способность эмоционально контролировать людей, манипулируя страхами, желаниями, покорностью и т.д. В этом серьезный недостаток восточного мировоззрения.

Поскольку избавиться от мышления невозможно, его обесценивание ведет главным образом к тому, что оно становится бесплодным, некритичным и наивным, а в конечном итоге приводит к более бессознательному состоянию (в противовес более осознанному). Уникальными в своем роде существами — людьми — нас делает способность использовать мысль не только как средство решения проблем, но и как творческое начало, содействующее творческой интеграции нашего опыта самопознания. «Каковы пределы мысли?» — такой вопрос может задать только мыслящее существо. Вполне возможно, что возможности мышления как средства познания вовсе не столь малы, как предполагалось ранее. Мысль о том, что мы как вид (392:) уже исчерпали наши мыслительные ресурсы, сама по себе свидетельствует об узости взглядов и своеобразном высокомерии, особенно если учесть, что умственные способности человека были существенно ограничены авторитарной структурой общества.

Несмотря на то, что значительная часть истории — продукт мышления типа «или-или», люди так и не осознали, что двойная модальность суждения — лишь одна из возможностей, хотя и самая легкодоступная. Ее преобладание отчасти объясняется дуалистическими системами морали, которые характерны для религий отрешенности. Отрешенность дуалистична по своей природе, поскольку должно быть то, от чего необходимо отрешиться, и нечто, получаемое взамен[156]. Наши иерархические институты еще больше программируют и укрепляют в нас привычку к дуалистическому мышлению, используя его для оправдания своих привилегий. Ведь в основе привилегий всегда лежит принцип «я — такой, а ты — другой».

Системы символов и власть

Власть в обществе напрямую зависит от того, кто создает и контролирует его систему символов. В течение всей истории абстракциями осознанно или неосознанно пользовались те, кто создавал их в собственных интересах для обоснования своих привилегий. Несмотря на то, что власть политических иерархий опирается в основном на насилие и физическое принуждение, их угрозы недостаточно для долгосрочного поддержания подобных обществ. Применение одного лишь страха и наказания ограничивает эффективность и производительность труда, не побуждая людей к добросовестной и творческой активности. К тому же такие системы часто подвержены переворотам. Если реальная награда за труд невелика, то людям остается верить, что их ожидает некое воздаяние в будущем. Отличавшиеся долговечностью авторитарные иерархии создавали системы символов, использовавшие авторитет религии для оправдания существующей власти и для того, чтобы дать людям надежду на посмертные блага. Религии авторитарных систем также служили утешением для правящей верхушки, предпочитающей обычно не замечать, что нижестоящие подвергаются беспощадной эксплуатации. (393:)

Любая мораль отрешенности, превознося духовность, облегчает использование всего мирского (в том числе и самой жизни) и злоупотребление им во имя так называемых высших принципов. Это достигается благодаря созданию, возвышению, прославлению и обожествлению главной абстракции — жертвы. Вначале жертва была конкретной, подразумевавшей материальные объекты: пищу, животных и даже людей. Впоследствии жертва, как и чистота, перешла в разряд абстракций. Из способа умилостивить богов подношениями она превратилась в моральный императив, который свелся к самопожертвованию. Это, в свою очередь, способствовало движению системы морали от подчинения конкретным правилам, например, десяти заповедям, к общему предпочтению отрешенности, что постепенно привело к формированию нового менталитета. Самопожертвование абстрактно, потому что оно подразумевает не какую-то конкретную жертву, а общую линию поведения. Мораль отрешенности отлично подходит для авторитарных социальных иерархий, которые укрепляют власть, жертвуя теми, кто находится на нижних уровнях иерархии. Такую мораль внедряют всюду, где это возможно, заставляя людей добровольно жертвовать собой и насаждая авторитарные добродетели вроде неукоснительного долга, верности и послушания. Эти добродетели тоже превращаются в абстракции, поскольку похвальным считается не какой-то конкретный долг, а долг в целом.

Сегодня наше выживание как вида зависит от того, будем ли мы использовать то, чем владеем (в том числе себя и других), более осознанно и осмотрительно. Характерные для морали отрешенности системы символов, создающие иерархическую расстановку властных структур благодаря превращению «различий» в узаконенное господство и подчинение, уже не способны справляться с миром, находящимся на грани. Принесение многих в жертву немногим — требование, выдвигаемое обществом накопления, — более не продуктивно. Это связано с тем, что иерархическая, требующая жертв авторитарная мораль действует, создавая препятствия разуму, доверию к себе и любви, необходимым для выживания. Впервые в истории высокий уровень развития техники увеличил силу человека до таких пределов, когда экосистемы нашей планеты сами по себе уже не способны устранять вред, наносимый природе человеком.

Если мир устроен так, что людям для благопристойного обращения друг с другом необходима основанная на авторитарных (394:) убеждениях система морали, которая в качестве главного средства воздействия использует страх наказания, то наши шансы на выживание невелики. Если для того, чтобы держать в узде разрушительные аспекты эгоцентризма, человечеству необходимо внушать недоверие к самому себе (свойственное всем авторитарным системам морали), то мы обречены оставаться детьми, не способными сознательно распорядиться силой, которую предоставил нам разум.

Старые системы символов, которые действуют и поныне, были созданы в эпоху, когда человечество только вступало в стадию накопления, а ресурсы представлялись неисчерпаемыми. Тогда казалось, что можно накапливать без конца. Авторитарные иерархии и поддерживавшая их мораль отрешенности были частью старых механизмов управления, которые позволяли строить пирамиды, создавать сложные цивилизации и поддерживать вождей, накопительские амбиции которых были столь велики, что они стремились к мировому господству. Гитлер — всего лишь недавний тому пример[157].

С развитием техники ситуация резко изменилась — оказалось, что ресурсы ограничены, что убийство — пустяковое дело, а система символов, как-то сдерживавшая насилие, внушает все меньше доверия. Этот переход от мира беспредельного изобилия к миру ограничений, к которым относится и ограниченная способность планеты справляться с загрязнением, есть следствие безудержного накопления. Именно этот перелом вызвал необходимость смены парадигмы, подразумевающей и смену системы символов и ее связи с властью. Какую бы форму ни приняла новая система, она должна предусматривать переход от накопления к сохранению, от эксплуатации к заботе и от потусторонних надежд к надеждам в этой жизни.

Преобразование системы символов: диалектический аспект

По-видимому, Вселенной присуще нечто, что проявляется через борьбу противоположностей. Вот несколько примеров таких полярных понятий: постоянство и изменчивость, рост и спад, творчество и (395:) разрушение, жизнь и смерть, порядок и хаос, свобода и рок; на физическом уровне — положительные и отрицательные заряды в субатомных частицах; в обществе — конфликт между равенством и различными проявлениями власти; на эволюционном уровне — взаимодействие сотрудничества и соперничества. В такой ситуации легко мыслить дуалистическими категориями, потому что противоположности — самый явный аспект Вселенной, а значит — его легче всего заметить. Ограничения дуалистического мышления связаны с отрицанием других способов построения картины мира. Возможное единство, скрывающееся за кажущимися противоположностями, и диалектические взаимоотношения между двумя полюсами труднее уловить; к тому же они требуют более сложных абстракций и мыслительных процессов, нежели те, на которые способно дуалистическое мышление по принципу «или-или».

К счастью, человеческий разум может оперировать и другими мысленными категориями, позволяющими иметь дело с чрезвычайно важными процессами, не поддающимися линейному осмыслению по принципу или-или. Мышление типа или-или способно справиться только с задачами соответствующего уровня, и попытки использовать его для решения более сложных проблем, не решаемых в рамках дуалистического подхода, всегда приводят к неудаче. То, что исторически получило название «диалектическое мышление», является иным способом работы мысли, позволяющим более адекватно оценить суть взаимоотношений различных процессов.

Если бинарное мышление типа или-или подразумевает статичность и обособленность противопоставляемых категорий, то диалектическое мышление ориентировано на динамические процессы их взаимодействия и выявляет развитие противоположностей, направленное на их объединение. Диалектический подход подчеркивает динамическую связь кажущихся противоположностей и позволяет воспринимать две взаимосвязанные части как единое целое. Каждая из сторон не только абсолютно необходима для существования другой, но и часто содержит в себе аспекты другой противоположности. Жизнь и смерть являются, таким образом, взаимопроникающими, а не взаимоисключающими категориями, так же как контроль и покорность (подчиненность). Подчинив контроль идеологии, можно контролировать собственные эмоции. Подобным же образом действуют привязанность и отчужденность. Привязавшись к одному (396:) человеку или идее, мы отчуждаемся от других, и тем самым выходим из-под их контроля. Даже идеология, пропагандирующая отчужденность, приводит на самом деле к скрытой привязанности к самой идеологии и к эмоциональному контролю, обуславливаемому этим отчуждением. Покорность вызывает появление привязанности к тому, от чего пришлось отказаться в результате «капитуляции», и к сильным чувствам, вызываемым этим действием[158].

Хорошим примером диалектического взгляда на противоположности является диалектическая связь между сотрудничеством и соперничеством. Эмоциональная путаница, с которой для многих связан вопрос соперничества, возникает оттого, что соперничество и сотрудничество принято противопоставлять, а не считать диалектически переплетенными категориями. Простая и утвердившаяся позиция — отдавать моральное предпочтение сотрудничеству, в то же время симпатизируя в душе «победителям». Можно полагать, что соперничество питает эгоцентризм, порождая границы и обособленность. Можно сосредоточиться на агрессивности соперничества: ведь наша победа — поражение другого. И все же очень трудно найти примеры чистого сотрудничества, не «запятнанного» соперничеством. В хороших командах, будь то спорт или бизнес, члены команды действуют сплоченно, чтобы обойти соперников.

Давайте рассмотрим пример деятельности, которая на первый взгляд кажется свободной от соперничества. Группа людей собирается вместе, чтобы помочь соседу построить дом. Нам трудно понять, в чем тут соперничество, поскольку многие действия мы рассматриваем сквозь призму отношения к человеку как доминирующему виду. Ведь во время строительства мы лишаем жилища (а часто и жизни) другие виды обитавших там живых существ. Здесь сотрудничество людей еще больше увеличивает то превосходство, которое мы имели в соперничестве с другими видами.

В последнее время в деловом мире распространилась новая парадигма, согласно которой ценится выигрыш обоих партнеров, а не какой-то одной стороны. Для равных партнеров подобное взаимодействие представляется беспроигрышным. Но до чего же удручающе наивно выглядят имущие, когда чувствуют свою моральную правоту, играя друг с другом в игру без проигрыша и не учитывая влияние своей общей победы на неимущих, находящихся вне игры! (397:)

Возможность играть в беспроигрышные игры — это привилегия. Для того, чтобы войти в такую игру, необходимо сделать какой-то взнос, иначе она не будет беспроигрышной. Мы не собираемся отрицать ценность или перспективность парадигмы беспроигрышных взаимодействий. Просто это еще один пример того, как сотрудничество на одном уровне чаще всего означает соперничество на другом. Тому, кто ставит сотрудничество выше соперничества, очень легко пребывать в неведении относительно этого элемента соперничества.

Соперничество и сотрудничество — два тесно связанных полюса эволюционного развития, которое лежит в основе любых изменений. Соперничество — это эволюционный механизм совершенствования, который расширяет возможности, способствуя развитию мастерства, появлению новизны и красоты. Гармония, связанная с сотрудничеством, очевидна. Однако и во взаимодействии сотрудничества и соперничества тоже есть своя гармония, пусть менее признанная и воспетая. Будучи раз замеченной, она способна открыть более широкую перспективу, которая избавит нас от многих наших неосознанных агрессивных суждений. Если для выживания нам необходимо расширение сознания, а не его ограничение (создаваемое противопоставлением полюсов), то нам следует ясно понимать природу своей склонности к соперничеству, чтобы использовать его там, где оно желательно, и сдерживать там, где разрушительно.

На первый взгляд, соперничество кажется производным от эгоизма, тогда как сотрудничество представляется более бескорыстным. Мы говорим «представляется», потому что, не сули сотрудничество личных выгод, оно встречалось бы куда реже. Сотрудничество может увеличить нашу личную власть, богатство, заслугу и безопасность. Принимая совместное участие в каком-то большем, чем личные нужды деле, человек удовлетворяет свою очень существенную потребность: чувствовать себя элементом социума. К тому же лозунг «Давай, и тебе воздастся сторицей» гораздо более привлекателен, чем лозунг «Давай, и взамен не получишь ничего».

Игнорирование диалектической взаимосвязи между бескорыстным и своекорыстным, между альтруизмом и эгоизмом — причина многих моральных неясностей и дилемм. Оно порождает то, что мы называем духовным парадоксом. Его можно сформулировать следующим образом: именно эгоизм служит препятствием для нашей высокой духовной реализации, лишает нас места в раю или лучшего (398:) последующего воплощения (реинкарнации). Поэтому, стараясь избавиться от эгоизма, мы достигаем своим духовных целей. Парадокс заключается в том, что, сосредотачивая всю свою жизнь на собственном духовном развитии, мы проявляем высшую степень эгоцентризма, только в несколько более скрытом виде. Превознося духовные награды, рели гая изображает их главным образом в виде более возвышенных наслаждений. Однако стремление к наслаждению, каким бы возвышенным оно ни было, есть проявление эгоизма.

Ранние школы буддизма отчасти уловили означенный парадокс, и так называемый «обет бодхисаттвы» стал попыткой разрешить это несоответствие. Бодхисаттвой изначально называли существо, которое считали далеко продвинувшимся на пути к просветлению — состоянию Будды, или нирване. (В наши дни этот термин приобрел более широкий смысл: люди часто принимают обет бодхисаттвы как показатель того, что основное в их жизни — бескорыстное служение другим.) Обет формулируется так: «Я отказываюсь от собственного просветления и буду работать только ради просветления других, пока все живые существа не обретут просветление».

Здесь осуществляется попытка избежать духовного парадокса путем достижения максимальной степени бескорыстия — жертвенного отказа от собственного просветления. Такой обет не только не затрагивает всей сложности и глубины феномена эгоцентризма, но и не решает проблему парадокса. Он предлагает простое, чисто количественное решение — стать еще более бескорыстным. Но это приводит к очередному парадоксу: как можно помочь другим достичь чего бы то ни было (в данном случае просветления), если сам не знаешь, что это такое? Нужно либо иметь представление о том, что означает это пока неизвестное состояние, либо полагаться на слова кого-то, якобы просветленного, о том, какая работа должна быть проведена для достижения этого состояния. В любом случае указать правильный путь может только некий посторонний авторитет (учитель или традиция). Более того, обет бодхисаттвы содержит также скрытый смысл и неявно выраженную цель: если бы человек смог жить в полном соответствии с обетом, он бы достиг просветления, ибо жизнь в согласии с обетом, который заключается в абсолютном бескорыстии, делает его достойным просветления.

Взгляд на категории «бескорыстное» и «эгоистическое» как на взаимосвязанные диалектические противоположности не (399:) устраняет моральных дилемм, но изменяет подход к ним. Усвоение дуалистической морали отрешенности порождает внутренний конфликт между «хорошей» (бескорыстной) и «плохой» (своекорыстной, плотской) частями человека, что создает предпосылки для «недоверия к себе», поскольку человек никогда не сможет стать «абсолютно хорошим»[159].

Предлагаемый здесь диалектический подход — не только интеллектуальный прием. Это способ повысить уровень абстракции и тем самым расширить свой кругозор. Он не отрывает процесс от содержания и тем самым учитывает движение, вместо того чтобы овеществлять абстракцию, превращая ее в нечто застывшее и обособленное. Диалектический взгляд на пары противоположностей — обособление и слияние, закрытие и открытие границ, бескорыстное и своекорыстное, множественность и единичность — может привести к глубокому изменению в душе человека, если такая точка зрения действительно лучше отражает то, как устроен мир. Одна из весьма веских причин полагать, что мир устроен именно так, заключается в том, что предложенная версия объясняет, почему никогда не удавались попытки устранить одну из сторон противоположности.

Перечисленные выше (и некоторые другие) пары кажущихся противоположностей, если рассматривать их лишь в рамках системы «или-или», соответствуют Вселенной, в которой каждый полюс борется с противоположным за первенство. Поэтому чем человек бескорыстнее, тем он менее эгоцентричен, и наоборот. На этой основе строились все морали отрешенности. Оба понятия — и «бескорыстное», и «своекорыстное» — являются абстракциями, поскольку каждое из них абстрагирует лишь одну сторону живого, целостного человека. Будучи абстракциями, они имеют смысл только во взаимосвязи друг с другом. Пользуясь метафорой из теории гештальт-восприятия, они друг для друга — как фигура и фон, нуждающиеся друг в друге, чтобы существовать.

Возможно, самой главной противоположностью является противопоставление общности и разнообразия, «Единственного» и «Многого». Анимистическое мировоззрение не обладало абстракциями для их разделения. Политеизм прославлял разнообразие, населяя мир множественными силами. Монотеизм создал жесткий (400:) дуализм между «Единственным» (Бог) и «Многим» (Божие творения). И наконец, идеология Единственности породила понятие общности, абстрагируя его от разнообразия, а затем, объявив эту категорию более реальной, придала ей главенствующее значение. Взгляд на общность и разнообразие как на диалектически взаимосвязанные категории порождает более широкую абстракцию, которая признает за отдельными индивидами такую же значимость, как и за составляемым ими целым. Такой подход может поддерживать как бескорыстное, так и своекорыстное, рассматривая то и другое как взаимозависимые полюса мироздания.

Диалектическое мышление может показаться более сложным. Отчасти это связано с тем, что оно отличается от обычного способа мышления, привычного для нашего разума. Оно также более требовательно к умственным усилиям, необходимым для четкого отслеживания непрерывно меняющейся ситуации. Кажущаяся простота дуалистического подхода — продукт искусственного разделения реальности на две части. Возникающие в связи с ним противоречия суть наследие, с которым нам предстоит разобраться. Дуалистическое мышление упрощает жизнь, поскольку позволяет создавать правила, простые для запоминания и механического применения («это хорошо, а это плохо»). Новое время требует новой морали, способной учитывать взаимодействие обоих аспектов человеческой сущности — альтруистического и эгоистического, не придавая последнему оттенка греховности. Ведь этот оттенок ему придает сама устаревшая мораль, построенная на принципе «или-или».

Необходимым условием настоящих перемен является такой пересмотр ценностей, который не просто привел бы к перетасовке старых форм, а по-новому конструировал бы Слово, используя неавторитарные предпосылки. Ибо понимание наших будущих перспектив можно приобрести лишь путем перестройки системы символов и порождаемых ею ценностей. Старый порядок не уступит контроль над системой символов без боя: ведь для него это означало бы полную утрату собственной власти. Настоящая борьба сегодня, на наш взгляд, происходит в сфере контроля Слова. При этом на карту поставлено не только то, каким будет наше будущее, но и то, будет ли оно у человечества вообще. (401:)

Эпилог: Куда нам идти?

За масками авторитарной власти скрывается идея о существовании некоего высшего разума, который знает, что лучше для других. Результатом обычно бывает следующее: кто-то утверждает, что либо сам обладает высшим разумом, либо может правильно истолковать его указания. Подобное наблюдается в разной степени в разных сферах. Самые крайние формы это принимает в тех случаях, когда убежденность в моральном превосходстве сочетается с верой в непогрешимость. Олицетворением такого сочетания является образ гуру, что и послужило поводом для названия нашей книги. Исходя из изложенного, нередко делают вывод, что авторитет больше заботится о нашем благе, чем мы сами, и эта забота о высшем благе объясняется его бескорыстием. Достижимо ли состояние абсолютного бескорыстия или абсолютной непогрешимости — вопрос, по меньшей мере, спорный. Кроме того, возникает еще один вопрос: как можно быть уверенным, что кто-то действительно достиг такого состояния? Как бы то ни было, ясно одно: подчинение другому человеку на том основании, что он претендует на моральное превосходство или на знание верного пути к истине, не только порождает коррупцию и ложь, но и лишает людей личной ответственности.

Рассмотрим стадии развития человеческого индивида в качестве метафоры, помогающей понять наш взгляд на прошлое человечества, на то, где оно находится сегодня и каким должен быть его (402:) дальнейший путь. В этой аналогии доисторический период подобен младенчеству: как и для младенцев, главной заботой человечества в это время было выживание. На ранней стадии жизнь человека целиком зависит от небольшого числа близких людей. С приходом земледелия человеческий род вступил в период детства. Как и у ребенка, этот период примечателен ростом и расширением границ. По мере быстрого увеличения населения на смену небольшим сплоченным группам пришла более сильная авторитарная иерархия. Именно тогда было положено начало тем авторитарным формам, которые сохранили свое господство до наших дней, в том числе и в области современных систем морали.

Промышленная революция и активное использование природных ресурсов, ставшее возможным благодаря достижениям науки, ускорили развитие и расширение границ человечества, ознаменовав начало периода его юности. Этому этапу присуща повышенная сосредоточенность на себе. Подростки совершают поступки, не очень-то представляя себе их последствия, особенно последствия для других людей. Юность нередко бунтует против авторитета взрослых, но не против самого авторитаризма. Как правило, молодежь обращается к старым богам и идолам или создает новых, чтобы следовать им. Часто молодое поколение культивирует с себе нелепую непререкаемую веру в собственную правоту или в правоту своих товарищей, игнорируя любые сведения, которые могли бы их отрезвить. Такая позиция собственной непогрешимости, направленная против сторонних авторитетов, уже сама по себе авторитарна. Кроме того, в юности многие думают и ведут себя так, будто они бессмертны.

Ключевой момент взросления — осознание того, что мы смертны. Такое осознание приводит к смене жизненных ориентиров, что, в свою очередь, меняет основные привычки. Когда мы понимаем, что старение и умирание — это часть жизни, перед нами встает вопрос, как встретить старость и смерть осознанно и достойно. Взрослость — время, когда человек начинает жить, думая об отдаленных последствиях, а не только о сиюминутных радостях. Люди все больше внимания уделяют заботе и уходу, они вынуждены отказываться от излишеств, которые уже не может выдержать начинающий стареть организм. Приходит понимание того, что, хотя смерть и неизбежна, от наших поступков, тем не менее, может зависеть не только продолжительность, но и качество нашей жизни. (403:)

Как переход от юности к зрелому возрасту, как правило, не обходится без некоторой борьбы, так и примирение с реальностью смерти редко проходит безболезненно.

Мы полагаем, что человечество в целом тоже борется с необходимостью проститься с юностью, потому что осознает, что и оно смертно. Речь здесь совсем не о том, что род человеческий исчезнет с лица Земли, когда взорвется Солнце. Человечеству угрожает гибель в результате его собственной саморазрушительной деятельности, и когда мы это осознаем, придется решать по-настоящему важный вопрос: смогут ли люди изменить свои привычки во имя того, чтобы продлить жизнь на нашей планете? Так же как и для отдельного человека, для всего нашего вида такое осознание потребует радикального пересмотра ценностей и умения проявлять заботу и осмотрительность. Людям, как в младенчестве, придется ощутить на себе всю хрупкость человеческой жизни. Разница в том, что теперь, столкнувшись с грозной опасностью, мы способны понять, что выживание или гибель зависят только от нас самих. Как и для каждого отдельного человека, встреча с неизбежностью смерти для человечества в целом — это часть процесса развития, вынуждающая пересмотреть <</div>