- К 1893 году уже в шести штатах существовал запрет на производство и продажу алкоголя, что подталкивало американцев к поиску недорогой замены спиртному. как ранее в англии, это привело к быстрому росту популярности опиатов, особенно опиокурения.
- «мастер инъекций третьего рейха»
- Всё для солдат!
- Манифестом английской опиомании стала автобиография писателя томаса де куинси (1785–1859) «исповедь английского поедателя опиума» (confessions of an english opium-eater, 1822).
- Предыстория
- Расцвет наркомании и как ее победили. 1914 — 1924 г.
- Регулирование оборота наркотиков в великобритании
- Русская революция и наркомания
К 1893 году уже в шести штатах существовал запрет на производство и продажу алкоголя, что подталкивало американцев к поиску недорогой замены спиртному. как ранее в англии, это привело к быстрому росту популярности опиатов, особенно опиокурения.
Курильни посещали представители самых разных социальных слоев и возрастов, как мужчины, так и женщины.
В 1901 году, после убийства президента Уильяма Мак-Кинли, новым главой государства становится Теодор Рузвельт — убежденный сторонник здорового образа жизни. А также поборник максимального расширения американского влияния во всем мире и прежде всего в Латинской Америке и Восточной Азии («политика большой дубинки»).
Рузвельт рассчитывал нарастить влияние США в том числе за счет Британской империи, колониальная политика которой к этому времени прочно ассоциировалась с опиумом. В 1906 году в Штатах приняли «Акт о чистой еде и лекарствах», который обязал указывать состав всех продаваемых в стране медикаментов.
Через два года после гаагской опиумной конференции 1912 года, в ходе которой страны-участницы — Германия, США, Франция, Великобритания, Китай, Россия, Япония, Италия, Персия, Нидерланды, Португалия и Сиам — договорились ввести контроль за оборотом наркотиков (морфия, кокаина и их производных)
Так называемый Акт Харрисона (The Harrison Narcotics Tax Act, 1914, по имени инициатора — конгрессмена Фрэнсиса Бертона Харрисона) положил начало полному запрещению продажи опиатов. Он не делал это напрямую, как пытались противодействовать наркотикам сначала в Китае, а потом и в Англии.
Документ лишь вводил обязательную регистрацию «всех лиц, которые производят, импортируют, изготавливают, смешивают, сбывают, снабжают, продают, поставляют или иным образом распространяют опиум либо листья коки, а также их соли, производные от них либо препараты из них, в том числе и в прочих целях». Это было необходимо для введения специального налога, которым облагались все продажи наркотических средств.
Хотя формально Акт Харрисона только регулировал налогообложение в фармацевтике, на практике он резко снизил доступность опиатов и кокаина в немедицинских рекреационных целях. Это привело, с одной стороны, к формированию серого, а затем и черного рынка опиума и героина, появлению наркомафии, с другой — к росту числа преступлений среди зависимых от наркотиков бедняков.
«мастер инъекций третьего рейха»
Многие архивные записи, с которыми работал Олер, принадлежат перу доктора Теодора Морелла. Прежде чем стать в 1936 году личным врачом фюрера, он специализировался на дерматологии и лечении венерических заболеваний. Но преуспел на ином поприще, крепко «подсадив» своего пациента на наркотики.
По его свидетельствам, во время войны он регулярно вводил Гитлеру метамфетамин. Пристрастился фюрер и к инъекциям с оксикодоном, которые получал несколько раз в день. Один из обнародованных Олером документов свидетельствует, что с июля по октябрь 1944 года Гитлер 50 раз употреблял кокаин. И перестал принимать его после передозировки…
Морелл давал фюреру и стероиды, которые производились на фармацевтических заводах Германии из туш убитых животных. В течение девяти лет «лечения» Гитлера, он, как полагают, давал своему пациенту от 28 до 90 различных лекарств. При этом мало кто в Германии догадывался, что вождь злоупотребляет наркотиками.
С годами фюрер все больше полагался на уколы Морелла. Однажды ночью 1943 года Гитлер проснулся от сильных болей в желудке. Зная, что на следующий день тот должен встречаться с итальянским диктатором Муссолини, Морелл дал Гитлеру первую дозу лекарства, которое было вдвое сильнее морфина…
Этот разработанный им препарат Морелл продавал по всей Европе. Сотни миллионов таблеток заказало СС, почти миллиард — нацистские профсоюзы. К 1943 году Морелл стал монополистом по производству наркотика, и никто не мог остановить его. «Фюрер разрешил мне делать все, — писал он в управление здравоохранения Третьего рейха.
Сознательно ли доктор превратил Гитлера в наркомана? «Не думаю, что это было преднамеренно, — пишет Олер. — Они очень хорошо ладили. Морелл любил делать уколы, а Гитлер любил инъекции. Он не любил таблетки из-за слабого желудка и хотел быстрого эффекта, который давали уколы».
Современники же Гитлера вспоминали, как он, часто покидая комнату для совещаний измученным и изможденным, через несколько минут возвращался бодрым и свежим. Будто заново родился…
Всё для солдат!
Изначально планировалось, что для солдат Третьего Рейха будут использовать морфин и кокаин. Но в 1937 году немецкий ученый Фриц Хаушильд запатентовал новый препарат, метамфетамин — первитин. В специальном докладе говорилось, что он позволяет переносить боль, холод и голод, дает чувство эйфории и бесстрашия, а без сна человек может находиться более 50 часов.
Первитин отлично подходил Гитлеру для реализации идеи блицкрига, молниеносной войны. За поставку первитина для вермахта и отрядов СС отвечал лично директор института физиологии Отто Ранке. До конца 1939 года было произведено более 29 миллионов таблеток.
Никогда до Второй мировой войны не было столько использовано наркотического вещества, причем для армии под надзором и опекой государства. Вместе с тем, история наркотика в годы Второй мировой — отличный пример пагубности наркотических веществ для организма. Психостимуляторы не помогли выиграть нацистам войну, но травмировали десятки тысяч немецких солдат.
Манифестом английской опиомании стала автобиография писателя томаса де куинси (1785–1859) «исповедь английского поедателя опиума» (confessions of an english opium-eater, 1822).
Написанная блестящим слогом книга, в которой красочно передавались опиумные грезы и галлюцинации, оказала большое влияние на увлечение европейской элиты наркотиками.
«…То была панацея, pharmacon nepenthes (утешительное зелье. — Прим. пер.) от всех человеческих невзгод, то был секрет счастья, о коем спорили философы множество веков, и секрет, добытый мною мгновенно: теперь счастье покупалось за пенни и помещалось в жилетном кармане, теперь можно было закупорить в бутылке и носить с собою послушные восторги, а разлитое на галлоны спокойствие души развозилось почтовыми каретами».
Себя де Куинси провозгласил пророком «церкви опиума», что не помешало ему описать последствия долговременного приема лауданума.
«…Удивление схлынуло, оставив меня не столько с ощущением ужаса, сколько с чувством ненависти и омерзения. Над всем этим порядком, составленным из угроз, наказаний и тайных узилищ, царили беспредельность и вечность, доводившие меня едва не до сумасшествия. Прежде то были лишь нравственные да душевные муки, отныне же боль причинялась и телу моему: уродливые птицы, змеи, крокодилы терзали его, причем от последних претерпевал я особые пытки. Проклятый крокодил вдохновлял мой страх более остальных. Я обречен был жить с ним (как уж установилось в виденьях моих) века».
Де Куинси, а также начавшиеся опиумные войны оказали влияние и на членов «Клуба гашишистов», который по другую сторону Ла-Манша в 1840-е годы создал психиатр Моро де Тур. Бывать в нем у парижской богемы считалось признаком избранности. Туда захаживали Эжен Делакруа, Теофиль Готье, Шарль Бодлер, Александр Дюма, Оноре де Бальзак, Виктор Гюго.
Хотя главным аттракционом в салоне был алжирский давамеск — пряное повидло на основе гашиша, члены клуба экспериментировали и с опиатами. Так, Готье описал свой опыт курения мака, а Бодлер в «Искусственном рае» сравнил эффекты опьянения от гашиша и опиума.
«Не знаю, можно ли поставить знак равенства между гибельными последствиями, имеющими место в результате интоксикации гашишем, и крахом, наступающим в результате десятилетнего режима опиума; я утверждаю, что в настоящее время и в будущем гашиш будет оказывать более роковые последствия; один — спокойный соблазнитель, другой — разнузданный демон».
Но все эти эксперименты с психоактивными веществами были привилегией элиты, мало влияющей на жизнь простых европейцев и американцев. По-настоящему массовым проблемное потребление веществ стало в результате ограничения продажи алкоголя и войн: Крымская кампания, затем Франко-прусская война, Гражданская война в США.
В 1840 году на фоне борьбы с чартизмом в Великобритании были приняты суровые законы об ограничении продажи алкоголя, прежде всего джина, который с XVIII века был главным средством забвения для английских низов. Но пролетариат быстро нашел выход и утешение в опиумных таблетках, которые стали значительно дешевле спиртного.
Предыстория
По словам Геродота, скифы вдыхали дым конопли для того, чтобы общаться с предками, а Плиний пишет, что римские легионы любили отвар из полыни, чтобы “ходить как в дурмане”. Все это времена до нашей эры, но уже тогда применяли наркотические вещества. В XIX веке и вовсе проходили “опиумные войны” между Китаем и Англией за право контролировать наркоторговлю. Опиум в то время активно проникает в Европу.
В 1803 году из опиума получили морфий. Его стали использовать как сильное обезболивающее, тогда еще не догадывались, что он вызывает сильную зависимость. Например, в Крымской войне 1853-1856 года морфий использовали при проведении хирургических операций.
Во время Гражданской войны в США возникла идея, что свойства морфина могут понадобиться не только для операций, но и для того, чтобы придать чувство храбрости, помочь противостоять боли и голоду солдатам фронта. Какой итог? В 1870-е в США насчитывалось около 400 тысяч наркозависимых.
В начале XX века в Европу попал кокаин. Его давала Британия своим солдатам на полях Первой мировой войны.
В 1887 году в мире появился новый тип наркотика, синтезируемый искусственным путем — амфетамин. Благодаря свой способности стимулировать нервную систему, уже в 1930-е годы руководство армий Германии и Британии обсуждало варианты использования амфетамина для солдат.
Примечательно, что все вышеописанные препараты изначально классифицировались как лекарства, а не наркотики. Об их свойстве разрушать человеческий организм не знали (ну или не хотели знать). Примечательно, что в самой нацистской Германии за применение наркотиков могли отправить в концлагерь, а вступать в брак с “наркоманом” даже подпадало под законы “О чистоте арийской расы”. Но одно дело — гражданские, а другое — военные.
Расцвет наркомании и как ее победили. 1914 — 1924 г.
«Именно Первая мировая война способствовала тому, что кокаин (наряду с морфием) стал в России «культовым» наркотиком. В империи на время войны ввели сухой закон, под запрет попали не только водка, вино и самогон, но даже пиво. В этих условиях горожане (особенно питерцы и москвичи) нашли замену алкоголю в доступном поначалу белом порошке.
Февральская, а затем Октябрьская революции 1917 года способствовали распространению самых грязных и отвратительных форм кокаинизма.
В довоенное время кокаин все же был популярен в среде богемы, его называли «наркотиком для богатых». Революционные потрясения способствовали «демократизации» «кокса».
Собственно, уже в ходе Первой мировой из-за слабой охраны границ шла усиленная контрабанда в Россию германского кокаина из оккупированных немцами местностей через прифронтовую полосу — Псков, Ригу, Оршу и из Финляндии через Кронштадт. А после Февральского переворота волна «марафета» буквально накрыла Питер и Москву.
В мае 1917 года была арестована крупная шайка, которая промышляла торговлей кокаином. Ее главарь А. Вольман получал товар из Германии через Швецию и продавал его в Петрограде и Москве.
Люди Вольмана в Петрограде торговали кокаином в лавке дома N 10 по Щербакову переулку, устраивали «вечеринки секты Сатаны» в нескольких конспиративных квартирах.
Через год в том же Питере была пресечена деятельность похожей шайки из восьми человек во главе с неким Смирновым: преступники снимали несколько меблированных комнат на углу Невского и Пушкинской. При обыске у них обнаружили кокаин в таблетках, а также драгоценности и меха. Кокаин обменивался на краденые вещи.
Законченными кокаинистами были многие балтийские матросы. Революционные матросы ввели в обиход выражение «балтийский чай»: раствор кокаина в этиловом спирте или другом крепком алкоголе. Такая смесь продлевает и усиливает эффект от приема кокаина.
От «братишек» в тельняшках не отставали «отцы-командиры» — балтийские офицеры. В Кронштадте они даже создали «Коке-Клуб», члены которого не только сами употребляли наркотики, но и распространяли «марафет» среди сослуживцев, скупая порошок у медсестер и врачей (за медиками закрепилась нелестная слава самых ярых морфинистов и кокаинистов).
Между офицерами и матросами часто вспыхивали жестокие драки из-за наркотиков, аптеки Кронштадта и Петрограда постоянно подвергались вооруженным налетам «занюханных» военных. Справиться с этим чудовищным безобразием не могли ни Временное правительство Керенского, ни даже пришедшие ему на смену большевики.
Собственно, поначалу большевики особого значения борьбе с кокаинизмом и не придавали. Напротив, к «марафету» для поднятия боевого духа обращались и красные командиры, и бойцы, вымотанные постоянными тяжелыми боями.
Да и в верхах советской бюрократии к «нюхачеству» порой относились как к экзотической забаве. Так, брат чекиста Моисея Урицкого — Борис Каплун даже создал салон, куда приглашал представителей богемы побаловаться конфискованным «коксом».
Впрочем, активно прибегало к этой «забаве» и белое офицерство. В. Ревзин и П. Черноморский, авторы исследования по истории кокаинизма, пишут:
«Уже после октября 17-го часть офицеров русской службы предложила свои услуги германскому рейхсверу в борьбе против большевиков на Украине. Несколько месяцев спустя тревогу били уже в Берлине.
Немецкие наркологи утверждали, что именно эти господа заразили кокаинизмом части германской армии на Украине и в Прибалтике. После того как люди эти оказались в европейских городах, некоторые из них занялись планомерной торговлей кокаином.
Прежде неизвестное слово «кокс» нашептывалось на перекрестках улиц, в кафе, в притонах и на вокзалах». Таким образом немецкий кокаин вернулся в родные края…
Михаил Булгаков, посвятивший периоду немецкой оккупации Украины роман «Белая гвардия», не раз упоминал в своем произведении губительный наркотик: «…в табачном дыму светились неземной красотой лица белых, истощенных, закокаиненных проституток»; «Излечи меня, о Господи, забудь о той гнусности, которую я написал в припадке безумия, пьяный, под кокаином»…
Кокаинистом был генерал Яков Александрович Слащев — один из организаторов обороны Крыма, прототип генерала Хлудова из булгаковского «Бега». Ревзин и Черноморский считают, что в образе Хлудова любой современный психиатр угадает законченного кокаинового наркомана:
«Зрительные и слуховые галлюцинации, нервозность и глубочайшая депрессия, кипучая, но безрезультатная деятельность и припадки ярости, все то, что читатель приписывает лишь неким «душевным метаниям» белого генерала, на самом деле есть типичные признаки тяжелого кокаинового психоза».
Да разве речь только о Слащеве? Когда Красная армия рвалась в Крым, на улицах Ялты и Севастополя толпы оборванных, грязных людей с офицерскими погонами рыскали в поисках заветной «дозы»! Им было не до сражений…
Достать кокаин в первое десятилетие советской власти не составляло особого труда. Наркотик продавали на рынках, им торговали на улицах и в притонах беспризорники и проститутки…
Как отмечают исследователи, в новой России наркомания перестала быть «столичной болезнью», охватив губернские, уездные города и даже села. Лидером по распространению являлся именно кокаин.
Врач Л.М. Василевский в брошюре «Дурманы» (1924) писал: «В последние годы у нас кокаинизм в крупных городах принимает грозные размеры, чему способствует контрабандный ввоз яда, особенно из Эстонии и Латвии.
«Белый порошок», «марафет» все более распространяется… не только среди подонков столиц и особенно среди проституток и их «котов», но и среди советских служащих, врачей и особенно актеров».
Москва и Питер считались признанными кокаиновыми лидерами. Одним из самых популярных мест, облюбованных «занюханными» в Белокаменной, были Сухаревские подземные уборные, где кокаинисты резались в карты и тут же, просадив все, бежали на «дело».
В Головине переулке, между Трубной и Сретенкой, находился так называемый кокаиновый домик, держали его мать и сын Новиковы. Немало кокаиновых притонов было на Цветном бульваре и Домниковке.
Популярным считался и «волчатник» в Проточном переулке. Хозяйка его, грубая одноглазая баба, скупала краденые вещи или обменивала их на порошок.
«Королем кокаина» в Москве считался некто Батинин-Батулин. В январе 1925 года его арестовали агенты угрозыска и обнаружили при обыске небольшую «наркоразвесочную фабрику» с тремя работницами.
Не отставал и Питер. Здесь тоже социальной базой наркомании были преимущественно маргиналы: сутенеры, наводчики, мелкие грабители и второстепенные бандиты.
Особо прогремело в 1925 году дело Григория Кутькова по прозвищу «Комендант чумного треста». Он контролировал уличную торговлю наркотиками между улицей Марата и Лиговкой — в самом криминальном районе Ленинграда. На него работали десятки беспризорных ребят, уличных проституток и содержательниц притонов.
«Этот тип вращался среди ночных «фей» и распространял запасы отравы через знакомых ему передатчиц», — писал журнал «На посту». Когда «Коменданта» задержали, при нем обнаружили кокаин и шприцы для морфия.
Репортер справедливо отметил: «С десяток активных торговцев привлечены, но это только маленький отряд в армии «зачумленных», которыми кишат по вечерам и ночам наши улицы».
Временем расцвета кокаинизма стал нэп. В «Словаре жаргона преступников» того времени этот наркотик имел восемь синонимов: антрацит, кикер, кокс, марафет, мел, мура, нюхара, нюхта. Сюда можно добавить уже упоминавшуюся «кошку», «белую фею» и «бешеный порошок».
Причина такой популярности очевидна: кокаин не требовал специальных притонов для курения, как опиум и гашиш, или шприца, как морфий. «Кокс» втягивали в нос с гусиного пера, ладони, ногтя, бумажки и т.д.
Правда, торговцы разбавляли кокаин аспирином, мелом, хинином. В комедии Булгакова «Зойкина квартира» Аметистов спрашивает: «Кокаину принес?.. Отвечай по совести: аспирину подсыпал?» Чистый кокаин («кошка») был большой редкостью. Поэтому многие кокаинисты в двадцатые годы прошлого века принимали дозы по 30-40 граммов в день без особых последствий.
Профессор-криминолог Михаил Гернет в исследовании 1924 года выяснил, что кокаин употребляли 82 процента опрошенных им бездомных ребят.
А P. Зиман в работе «О кокаинизме у детей» (1926) привел результаты опроса 150 беспризорных, из которых 106 (70,7 процента) достаточно долго употребляли кокаин. Современный исследователь Станислав Панин пишет: «Опросы беспризорных детей об их состоянии во время «занюханности», проведенные в 1920-е гг., выявили следующую картину.
Дети были нечувствительны к холоду, голоду и иным житейским невзгодам. Имея достаточно кокаина, они могли по нескольку дней не есть и не спать и были мало чувствительны к побоям. «Тепло», «есть совсем не хочется», «тебя бьют, а не больно совсем, только потом, как пройдет понюшка, тело от побоев болит».
Выход из кокаинового опьянения, как правило, был связан с резкими головными болями, чувствами усталости, сонливости, разбитости и резкой тягой к новой «понюшке».
А при отсутствии последней у ребят очень часто наблюдался психоз, сопровождавшийся галлюцинациями. В конечном итоге употребление кокаина детьми приводило к целому букету душевных недугов, физическому, психическому и моральному вырождению личности».
В 20-е годы наркотики стали активно проникать и в среду молодых рабочих. Так, М. Белоусова, исследуя проблему кокаинизма в 1926 году, выяснила, что среди «занюханных» рабочие составляли 10,7 процента.
Она же сообщала, что употребление кокаина распространено даже… в среде работников правоохранительных органов! Причина примерно та же, что и в период мировой войны: в первой половине 20-х годов в Республике Советов действовал запрет на производство водки, традиционного элемента рабочего досуга. Поэтому в качестве «заменителя» рабочие нередко использовали «белую фею».
Нельзя сказать, чтобы руководство первого в мире пролетарского государства закрывало глаза на критическую ситуацию с наркотиками. С 1919 года за распространение «дури» стали приговаривать к лишению свободы на 10 и более лет.
Правда, из Уголовного кодекса 1922 года этот состав преступления исчез. Появился он только в УК 1924 года и закрепился в УК РСФСР 1926 года.
Однако статья 104 этого УК была более мягкой и предусматривала до трех лет лишения свободы. Употребление наркотиков преступлением не считалось и не преследовалось.
Все эти меры, впрочем, не дали особых результатов. Не помог даже декрет ВЦИК и СНК РСФСР от 6 ноября 1924 года «О мерах регулирования торговли наркотическими веществами», которым воспрещалось свободное обращение опия, кокаина и их производных, а ввоз и производство наркотиков попали под контроль государства.
Главный удар по наркотикам советская власть нанесла… водкой! Той самой водкой, которую до этого запрещала выпускать, что, как мы уже отмечали, стало одной из причин чудовищного роста наркомании.
Вообще-то советское правительство в отмене запрета на водку вряд ли руководствовалось благими целями борьбы с кокаином, морфием, опием, гашишем и прочей гадостью. Просто стало ясно, что государство теряет огромные деньги, которые идут в карманы самогонщиков.
Сначала в августе 1924 году на прилавках появляется государственная «полуводка» — «Русская горькая» крепостью 20 градусов по цене полтора рубля за бутылку. Только за сентябрь было продано около 200 тысяч бутылок этого «живительного напитка»!
При этом резко упал уровень самогоноварения. Но вскоре интерес к 20-градусной пародии на водку у населения охладел, народ снова потянулся к самогонщикам. Тогда в декабре крепость «Русской горькой» пришлось поднять уже до 30 градусов; за неполный месяц народ раскупил уже полмиллиона бутылок!
Ободренные успехом, партия и правительство сделали очередной шаг навстречу трудящимся: в стране вводится государственная водочная монополия, и «Русская горькая» наконец-то становится 40-градусной, как положено всякой честной водке.
Воодушевленный народ тут же окрестил ее «рыковкой» по имени председателя Совета Народных Комиссаров, который подписал судьбоносный декрет от 28 августа 1925 года о порядке производства водки и торговли ею (ходили слухи, что сам Рыков крепко «закладывает за воротник» и лечится за границей от запоев).
С этого времени начинается закат наркопотребления в СССР. Крепкие напитки стали легкодоступны, а каналы доступа к наркотикам постепенно, но неотвратимо перекрывали: укреплялись границы (железный занавес сыграл свою положительную роль), ужесточался контроль продажи и использования обезболивающих препаратов в больницах и аптеках.
Радость граждан оказалась безмерной; они с таким рвением бросились утолять жажду, что в стране резко подскочило количество жертв «зеленого змия».
В 1923 году на 100 тысяч жителей Питера приходилось 1,7 случая смерти от алкоголя, в 1925-м — 6,4, в 1926-м — уже 10,9, в 1927-м — 18,8, в 1928-м — аж 44! Но это совсем другая история.
Непосредственно в борьбе с наркоманией советская власть не лютовала. Употребление «дури» воспринималось как «наследие проклятого царского режима», поэтому меры предлагались не карательные, а преимущественно лечебные.
Так, в начале 1925 года конференция Наркосекции Мосздравотдела решительно отвергла идею НКВД РСФСР — создать спецлагеря, чтобы изолировать в них наркоманов. Принудительное лечение считалось допустимым лишь для «социально опасных» потребителей «дури».
Как утверждает С. Панин, «властные инициативы 1920-х гг. по отношению к наркоманам предвосхитили самое гуманное отношение к этим больным людям, характерное сегодня для многих западных стран».
Например, в Свердловске вплоть до 1929 года наркоманы имели возможность получить наркотики без особых затруднений в любой аптеке. А в 1929 году распоряжением Горздравотдела наркозависимых прикрепили к одной аптеке, где наркотики им отпускались по рецептам наркопункта.
В стране действовали учреждения для лечения детей-наркоманов, больным наркоманией оказывали амбулаторную и стационарную психиатрическую помощь.
Уже к 1929 году наркомания в СССР резко сократилась, а к началу 30-х годов почти сошла на нет именно в результате победного шествия водки по стране.
Употребление «наркоты» ушло в уголовную среду, при этом резко изменилась «структура потребления»: кокаин исчез, его заменили более «легкие» производные каннабиса — анаша и гашиш, которые тонким ручейком текли из Средней Азии.»
Регулирование оборота наркотиков в великобритании
С началом Первой мировой войны в странах Европы интерес к наркотикам скорее возрос, поскольку последовавшие после начала боевых действий запрет на продажу алкоголя (как в России) или серьезное ограничение его оборота (как в Великобритании) подхлестнули спрос на эффективные средства снятия стресса.
Так, в Британии начали продаваться небольшие наборы с порошком кокаина или таблетками опиума и шприцом со сменными иглами под слоганом «полезный подарок для друзей на фронте» (их открыто рекламировали в прессе). Как немедленно заметили современники, получившие подарки солдаты «подверглись искушению использовать эти препараты не столько как болеутоляющее, сколько как стимулятор из-за крайней усталости».
Не только ажиотаж вокруг аптек и драгдилеров из неблагополучных районов Лондона и других британских городов способствовал повышенному интересу к проблеме наркотиков. Продававшие солдатам порошок «кокаиновые девицы» («cocaine girls» или «dope girls») из Сохо, по совместительству промышлявшие проституцией, и снабжавшие их товаром дилеры из Вест-Энда расценивались в данном случае как неизбежное социальное зло, примета военного времени наподобие спекуляции дефицитными продуктами или получения сверхдоходов от военных поставок. Однако газеты отмечали с тревогой:
«Для солдата, подверженного стрессу и перегрузкам, однажды испробованный кокаин может стать ужасным искушением. На час-другой наркотик рассеет его заботы, усталость и гнев, придаст призрачную силу и бодрость. Но также наркотик сделает его бесполезным и как солдата, и как мужчину».
Это уже было очень опасно. Такое удовлетворение желания расслабиться и забыть тревоги, по мнению командования и политиков, могло быть гибельным для страны. Всё, что могло ослабить империю в час борьбы, без сомнения можно было считать результатом враждебной деятельности.
Наркотики, значительная часть которых до 1914 года поступала из Германии (хотя, как отмечает историк Лукаш Каминьски, крупнейшим поставщиком все же были нейтральные Нидерланды), превратились в инструмент вражеского влияния. Впрочем, из более чем миллиона случаев госпитализации военнослужащих, зафиксированных военно-медицинской службой королевства в 1914–1920 гг., только 794 пришлось на отравление наркотиками «и другими ядами». К слову, из-за алкоголизма в больницы попал 241 человек.
В 1916 году в прессе прокатилась шумная кампания, разоблачавшая немецкие планы по наркотизации Британии. Следом правительство в рамках введенного в 1914 году чрезвычайного «Закона о защите королевства» (Defense of the Realm Act) ввело новые правила продажи и дистрибуции наркосодержащих веществ.
Не только кокаин, но также морфин и ряд других препаратов (кодеин, героин, опиум, продукты из каннабиса) были взяты на строгий учет. Теперь военнослужащим вне госпиталей наркотики могли выдаваться только по рецепту, а приобретение ими в тылу таких лекарств могло повлечь за собой заключение в тюрьму сроком на шесть месяцев.
Уже после войны, в 1920 году, военные правила были специальным законом распространены на всех жителей Британии. Надо отметить, что еще в 1914 году подобный закон был принят в США, а в 1919 году – в Нидерландах.
Русская революция и наркомания
В России можно было наблюдать ситуацию, наглядно демонстрировавшую, что бывает с распространением наркотиков в случае развала государственного аппарата и погружения страны в хаос Гражданской войны. Анализ данной ситуации можно почерпнуть из работы историка Павла Васильева.
В июне 1915 года были введены штрафы и установлены небольшие сроки тюремного заключения за производство, хранение и сбыт опиума без официального разрешения. В 1916 году новосозданному Главному управлению государственного здравоохранения была поручена задача бороться с распространением таких наркотиков, как эфир, опиум, гашиш и «другие наркотические яды».
Интересно, что до 1917 года никакой систематической работы в этом направлении в принципе не велось. Центр был озабочен другими проблемами, а на местах гораздо более важным делом считали борьбу с самогоноварением в условиях действовавшего тогда «сухого закона».
Однако именно последний подталкивал многих переходить на заменители алкоголя, и в частности – наркотики. Сделать это было довольно легко, потому что существовал вполне легальный способ их распространения через медицинские учреждения (особенно зубоврачебные кабинеты).
Временное правительство уже с гораздо большим вниманием отнеслось к «одурманиванию России», предложив городским думам усилить борьбу с незаконным оборотом наркотиков, но не дало им в руки никаких эффективных правовых инструментов для этого. В годы Гражданской войны советское правительство пыталось бороться с распространением и потреблением кокаина в Петрограде с помощью арестов дилеров с последующим их заключением в тюрьму (на срок до 10 лет).
«Едущий с нами владивостокский купец Попов рассказывает, что торговля опием последнее время получила прочную организацию и имеет целую сеть контор и агентов; наиболее дорогой опиум везется из Персии и Туркестана в Петроград, там заделывается в стенки экспрессных поездов и переезжает в Харбин. Главная агентура состоит из очень нарядных, но также очень развязных дам, умеющих в нужных случаях быть дамами, приятными во всех отношениях, для тех агентов власти, кои могут мешать торговле; зарабатывают они по несколько десятков тысяч рублей в рейс и потому швыряют деньгами вовсю».
Вообще после Февральской революции 1917 года контроль даже в армии и флоте ослаб настолько, что существовали, практически не скрываясь, целые «клубы» морфинистов и кокаинистов (например, был такой на одном из кораблей Балтийского флота). Историки связывают подобные казусы с общим настроением в обществе, которое успешно избавилось от диктата прежних правил (в отношении наркотиков, правда, и так довольно снисходительных), а также со знакомством с наркотиками очень широкого, по сравнению с довоенным временем, круга лиц.
Солдаты и матросы, раненные на фронте и получавшие морфий или другой наркотик в качестве болеутоляющего, впервые узнавали действие этих веществ в госпиталях. Врачи и медсестры, падавшие от непомерных нагрузок, также начинали принимать морфий в качестве стимулирующего средства. Естественно, что после демобилизации многие из таких наркоманов стали искать привычное средство релаксации уже в тылу.
