Феномен Патриков: как четыре улицы в центре Москвы зарабатывают миллионы на посткарантинном ажиотаже |

Книга А. Юрчака посвящена периоду времени, который казался бесконечным, но в конце концов закончился. Позднее советское поколение. 2022. С. 291-301. Это напоминает мне слова Викора Цоя о походах и восхождениях в горы. Вспомним, что постоянные посетители кафе «Сайгон» могли одновременно интересоваться французской поэзией, древнеславянским языком, книгами по классической физике и при этом не интересоваться «политическими

В итоге гласность увенчалась абсолютным успехом: люди выходили из себя, говорили правду. Это было очень популярно. Люди по привычке пытаются найти в наших песнях что-то сенсационное, но на самом деле ничего сенсационного в наших песнях нет. Соответственно, песня «Перемен» стала ассоциироваться с перестройкой. Хотя я написал ее много лет назад, когда о том, что перестройка может произойти, даже не говорили, и я об этом даже не думал. Хотя это не идеальный вариант, но я надеюсь, что в конце концов все образуется. — из интервью в РИО № 19, 1988 г.

В среде ленинградских рок-музыкантов и поклонников рок-музыки, которая к началу 1980-х годов была довольно многочисленной, разговоры «на политические темы» также считались «неинтересными «*, а случайная критика государством этой среды и ее интересов чаще всего не ассоциировалась со слишком серьезной опасностью. Как обнаружил социолог Томас Кушман, в этой среде в конце 1970-х — начале 1980-х гг.

Покупка, обмен и воспроизведение музыкальных записей происходили без всякой мысли о том, что такая деятельность может быть признана политически неблагонадежной. Несмотря на попытки государства ограничить рок-музыку, рок-музыканты [и любители рок-музыки] либо игнорировали, либо считали эту деятельность государства простым неудобством. Помимо недостатка обсуждения политики, среди рок-музыкантов отсутствует страх перед государством в широком смысле или беспокойство о нем, а также фактическое вмешательство со стороны государства.

[Примечание: * Относится к субкультуре рок-музыкантов до перестройки. Как известно, ситуация резко изменилась во время перестройки, начиная с 1986 года, когда неформальная советская рок-музыка стремительно политизировалась. ** Cushman 1995: 93-94].

Рассказывая Кушману о своих творческих интересах, многие ленинградские рок-музыканты различали два понятия русского языка — «правда» и «истина» (это разделение напоминает различие между понятиями «чистая правда» и «глубокая правда», о котором писал Довлатов — см. начало главы). По мнению этих рок-музыкантов, рок-музыка — это выражение истины, воплощение фундаментальных основ человеческого существования, и они не намерены занимать политическую позицию, подразумеваемую в поисках истины*. «Нас интересуют универсальные проблемы, независимо от системы или времени, в котором мы живем», — объяснил один музыкант. Тысячу лет назад они уже существовали, и они все еще существуют сегодня. Взаимоотношения людей, отношения человека с окружающей средой и т.д. «**. Это позиция нереференции к авторитетному дискурсу, которую описывает этот человек. Сам Кушман называет эту позицию рок-музыкантов «контркультурой «***, то есть определяет ее как оппозицию системе. По его словам, эта среда состояла из знания, которое противоречило тому, что доминировало в обществе. Такая формулировка, однако, противоречит утверждениям самого Кушмана о низком уровне интереса рок-музыкантов к политическим темам и идеям, а также к понятию «истины», относящемуся к конкретному политическому контексту. Скорее, они подчеркивали понятия, выходящие за рамки конкретных политических контекстов, такие как «универсальные истины», которые не зависят от какой-либо одной системы. Интерес этой среды к таким вещам был схож с интересом круга Инны к античной философии, древним языкам, поэзии начала ХХ века и классической физике. В результате общей увлеченности подобными проблемами, общения на подобные темы и отсутствия интереса к буквальному смыслу авторитетных заявлений государства, формировались собственные аудитории, находящиеся в отношениях невовлеченности в авторитетный дискурс. Такое отношение к заявлениям системы отличало среду рок-музыкантов доперестроечного периода как от гораздо более критичной неформальной рок-музыки второй половины 1980-х годов, так и от того, что обычно понимается под термином «контркультура» в целом. Они вели активную, творческую и относительно независимую жизнь, в отличие от оппозиционеров.

( Cushman, 1995:107-108.) ** Там же: 95. ** Этот термин, который не использовался среди самих музыкантов, впервые был применен к культурным явлениям, характерным для европейских буржуазных демократий. Постсоветская российская социология использовала его первой. Анализ советского периода с использованием этой концепции (и концепции «публичной сферы») часто приводит к намеренному искажению фактов. **** Там же: 8 (курсив мой. — А. Я. )].невности временные, пространственны

Важно отметить, что в начале 1980-х годов политические темы не просто бессознательно воспринимались в этой среде как неактуальные и неинтересные — идея их неактуальности и неинтересности была достаточно четко сформулирована как внутренняя идеология этой среды. Политика, например, вызывала насмешки и шутки со стороны членов среды. Музыкальный критик и близкий друг многих рок- и джаз-артистов того времени Александр (Алик) Кан вспоминает случай, иллюстрирующий эту историю. Это был 1982 год, и Борис Гребенщиков, Сергей Курехин и их английский друг, который в то время жил в Ленинграде и собирался в Лондон, сидели в холле гостиницы.

После этого я попросил англичанина привезти мне несколько британских журналов и газет. В ответ Курёхин и Гребенщиков с иронией произнесли: «Алик, ты газеты читаешь?»? Тебе интересно? ! «*

[ Примечание: * Интервью автора с Александром Каном, 1995, Санкт-Петербургаринных т

Хотя это были не советские, а западные газеты, тот факт, что Алик явно интересовался западным критическим анализом советской системы, воспринимался в этой среде как неуместный (по крайней мере, проявление этого интереса перед другими членами среды казалось неуместным). Общение в этой среде часто принимало саркастический тон, который, вероятно, выполнял функцию контроля, не позволяя собеседнику затрагивать «неуместные» и «простые» темы, такие как советская система, государственная ложь и т.п. Язвительно обсуждались и другие темы, в том числе музыка и общие вопросы культуры. В начале 1980-х годов среда рок-музыки (еще до перестройки) напоминала диктатуру, и Алик — одна из таких фигур.

Они постоянно шутили, но делали это в саркастической манере. Казалось, они оттачивали свою иронию друг на друге. Они делали это постоянно. Рокеры были известны своим сарказмом и полным безразличием к любым политическим вопросам.

[ Примечание: * Интервью автора. Подробнее об иронии в этих средствах вы можете узнать в главе 7.]м создавалось

Как мы видим, отсутствие интереса к темам, которые воспринимались как политическая критика советской системы, не было результатом простого незнания советской системы (как можно было бы предположить по поведению и высказываниям Бродского, описанным в начале главы), а было частью довольно активно культивируемой позиции невовлеченности. Несмотря на то, что эта позиция не была прямой критикой авторитетного дискурса, она была реакцией на авторитетные комментарии. Именно поэтому такие среды были не просто «субкультурами», организованными вокруг сходства музыкальных или литературных интересов, или «контркультурами», организованными вокруг противоположностей, но именно аудиториями не-чужих или аудиториями своих, сформированными как особая реакция на обращенный к ним авторитетный дискурс. и оригинальное написание, или чтение книг, изданных за рубежом на других языках. Символы далекой истории и инокультурных контекстов были интересны и важны не только в их собственном

Рок-группа Сергея Курехина и гитариста Бориса Гребенщикова на Ленинградском рок-фестивале, 1985 г.

Это также означает, что отсутствие интереса к политическим вопросам или критике системы было важно для представителей этих публик не как независимая позиция каждого конкретного субъекта — не как некий фиксированный, внутренний «менталитет» субъекта* — а как общая, интерсубъективная черта публики. Когда представители этих публик оказывались в других контекстах, «вне» своих публик, они могли обсуждать политические темы или критиковать советскую систему и делать довольно критические замечания. Хотя в кругу было немодно обсуждать политические или социальные темы, когда мы оставались наедине с Курёхиным, «мы могли долго и серьезно говорить о советской системе, политике, Западе и обо всем, что нас интересовало».

] Понятие «менталитет» (или «ментальность»), встречающееся сегодня не только в публицистических, но и в некоторых социологических текстах, представляется нам крайне узким и беспредметным, а потому проблематичным. Существует тенденция рассматривать субъекта как фиксированное и изолированное «Я», определяемое как часть «личной психологии». Концепция, которая игнорирует интерсубъективность, контекст и процессуальные свойства субъекта как условия, необходимые для его существования и воспроизводства. Именно поэтому термин «менталитет» часто используется, когда необходимо подчеркнуть якобы консервативную инерцию субъекта, его неспособность меняться в меняющемся контексте (так пресловутая концепция «советского менталитета» используется в анализе постсоветских социально-политических реалий). ** Интервью автора, 1995].

Коммуникация:

Существуют различные виды неинституциональных аудиторий — от институционализированных государством (физики, литературный клуб, комитеты и комсомольские группы и другие) до тех, которые возникли в неинституциональных пространствах (например, в Сайгоне и в рок-клубах). В определенной степени они формировались в зависимости от авторитетного дискурса государства, с большим или меньшим использованием государственных ресурсов и идеологической риторики, которые одновременно изменяли их значение. Однако специфические характеристики этих различных аудиторий были также сформированы динамикой чрезвычайно плотной, интенсивной и слабо организованной коммуникации, которая, как мы видели, выходила далеко за рамки общих «профессиональных» интересов участников.

Что представляла собой позднесоветская коммуникация? В каком смысле оно было одним из явлений, формировавших отношения непричастности? Понятие коммуникации подразумевает не только практику общения и даже не просто способ проведения времени в компании знакомых, но и возникновение особого сообщества участников (долгосрочного или временного), связанных на уровне глубокой и интенсивной интерсубъективности. Поэтому общение — это не только процесс, но и возникающее в этом процессе особое «пространство» аффекта, в котором личность каждого субъекта становится частью единого интерсубъективного сообщества. Как интерсубъективное пространство, коммуникация возможна даже без произнесения единого слова. Общий корень с существительным «сообщество» и прилагательным «общий» подчеркивает эту неречевую характеристику коммуникации. Хотя коммуникация как социокультурный феномен, безусловно, имеет в России долгую историю, именно в период позднего социализма она стала особенно интенсивной и повсеместной, приобретя новые черты и став одной из основных форм существования советского общества в самых разных профессиональных, идеологических, общественных и личных контекстах. В 1960-е и 1970-е годы коммуникация не только стала более распространенной и интенсивной, но и сыграла свою роль в конструировании позднесоветской субъективности. Петр Вайль и Александр Генис назвали ее «культом «*** позднесоветской эпохи, а Яков Кротов — «новым фетишем «****.

Примечание: «коммуникация» не является эквивалентом английского слова «communication». И наоборот, частичный антоним коммуникации (точнее, интерсубъективного компонента коммуникации), английское понятие privacy, не имеет или до недавнего времени не имело эквивалента в русском языке (в современном постсоветском контексте все чаще используется заимствованный термин privacy). Антропологический анализ коммуникации в России в первое постсоветское десятилетие см. например, Песмен 2000 и Нафус 2003a. ** В постсоветские годы, на фоне огромных изменений в политических и экономических аспектах жизни общества, утверждалось, что пространство и время для коммуникации сократилось, коммуникация стала дефицитной или изменились коммуникативные практики. *** Weill, Genis 2001: 69. **** Krotov 1992: 247].

Общались не только друзья и знакомые, в общении могли участвовать самые разные незнакомцы, и общение не ограничивалось одним вечером или поездкой на поезде. Именно в пространстве общения человек мог временно стать своим, в то время как человек, отказавшийся от общения, никогда не считался своим. Как отмечает Кротов,

Который был готов поболтать, раздавить бутылку, не мог считаться преступником и злом, как бы общество к нему ни относилось. Диссидент или гебист, который казался слишком замкнутым, который «слишком много о себе понимал», который сторонился общения, выглядел подозрительным, злобным, почти как Иуда.

[Примечание: * Там же : 249].

Общение в своей среде или среде друзей было особенно распространено в поздний социалистический период. Эти практики меняли пространственные и временные координаты социализма, а также социальные отношения, публики и субъектности граждан, живших в его рамках. По словам Кротова, эти практики заключались в «многочисленных застольях, сборищах, попойках». Мы отмечаем всевозможные праздники и дни рождения на работе и дома. Среди высших проявлений культа общения был «Синий Огонек» (частично КВН, Кабачок «13 стульев»).

[ Сноска: * Там же: 248. См. Песмен 2000: 165 для получения дополнительной информации о практике коммуникации.

Принадлежность к своей публике, которая требовала постоянного общения, была более ценной, чем другие отношения или достижения в профессиональной карьере. Как уже говорилось, общение в профессиональном и непрофессиональном контекстах обычно тесно переплеталось — как в случае с описанными выше физиками-теоретиками, социальная среда которых строилась на принципах, выходящих далеко за институциональные рамки исследовательских учреждений. Как отмечают Вайль и Генис, в 1960-х гг.

Дружеское общение ценилось выше более долговечных, но более обременительных достижений, таких как карьера или зарплата. Чувство «своего» казалось и было важнее официальных благ. Эта эмоция, доминировавшая в 1960-е годы, стала главной основой независимого общественного мнения. Неофициальный престиж дороже и труднее достижим, чем официальный. Остракизм «инсайдера» более грозен, чем официальные неприятности.

[Прим.: * Вайль, Генис 2001; 70.]

Коммуникация не могла осуществляться на авторитетном дискурсе, но во многих контекстах, где производился авторитетный дискурс, коммуникация доминировала — и среди членов комитетов комсомола, и среди работников райкомов, и среди референтов ЦК (см. главу 3).

В этих контекстах собственные публики формировались по отношению к авторитетному дискурсу и воспроизводились перформативно, через множество форм коммуникации, включая постоянную оценку человека на принадлежность к «своим» (то есть на одинаковость его и вашей непринадлежности к авторитетным высказываниям). Обсуждая перформативный характер «кухонных разговоров» (одного из жанров коммуникации) в последние годы советской эпохи, в середине-конце 1980-х годов, Нэнси Рис отмечает, что этот жанр был не деятельностью, «которая описывает процесс создания ценностей», а деятельностью, «через которую и посредством которой действительно создаются социальные ценности». Интересно, что этот тезис применим к любой форме общения, включая те, в которых не было разговора, и те, которые выходили за рамки «кухонных» отношений, «частных отношений» или неформальных отношений. Для всех социальных сред, описанных в этой главе, важно было не просто читать определенные книги, слушать определенную музыку или обмениваться определенными идеями, но, что не менее важно, участвовать в самом процессе постоянного, спонтанного и неструктурированного общения. В этом процессе есть моменты, когда книги, музыка или идеи были важны не просто сами по себе, а как способ формирования и развития коммуникации. Аналогичный феномен наблюдался, когда речь шла о темах конкретных дискуссий: самым важным элементом часто были не темы, а скорее взаимодействие и интерсубъективность, созданные в это время. С точки зрения обсуждаемых тем, продолжительности и результатов бесед, а иногда и участников, это время и это состояние были открытыми и существенно не планировались. Например, выше мы видели, как члены археологического кружка рассматривали общение в различных формах как средство достижения цели и посвящали ему все свое свободное время. В кафе «Сайгон» общение также характеризовалось этими качествами. Здесь можно было найти уникальное интерсубъективное состояние, которое было ценно само по себе, независимо от темы (хотя, как мы видели, тема также могла отличаться по важности). В комсомоле, в литературном кружке «Деррини», среди физиков-теоретиков, в ленинградском рок-сообществе и в бесчисленном множестве других публик и контекстов эти коммуникативные особенности были одинаково важны.

[Примечание: * Райс 2005:55. ** Гладарева 2000].

Общение в этих средах было гораздо большим, чем просто общение между отдельными людьми. Общение здесь порождало уникальную интерсубъективность, которую нельзя понимать как часть «сообщества», «общества» или «публичной сферы» — наше понятие публики подразумевает именно такую интерсубъективность. Иногда жизнь этих коммуникаторов настолько неразрывно переплеталась с жизнью других коммуникаторов, что среда становилась необычным, полуродственным пространством близости. Бывший член археологического кружка описал атмосферу как «семейную, ну, не совсем семейную, но как когда люди близки друг другу». [.] Для меня это все еще так. Это не родственники, а мои собственные, близкие, любимые члены семьи. Все хотят помочь друг другу, когда могут». Одна из участниц круга вспоминает, что у нее сформировалось очень устойчивое отношение к тому, чтобы называть эту группу своей очень близкой, очень родной семьей. Чувство, которое она испытывает, выходит за рамки кровного родства. Мои братья и сестры существуют; я не видела их тысячу лет; Бог знает, где они». Один из членов круга вспоминает: «Мы уже как родственники, это как семья». Это совершенно другой уровень. ****

В других контекстах существует аналогичная социальность и субъективность (Rosaldo 1982 и Strathern 1988). Гладарев 2000, цитируется по Яне. В Гладарев 2000, цитируется Татьяна. Приведенная выше цитата принадлежит Стасу [цитируется по Гладарев 2000].

Дополнительной «ценностью», созданной в процессе коммуникации, было создание бесконечного количества новых миров, которые также занимали позицию нерелевантности советскому авторитарному дискурсу в пространственном, временном и семантическом плане. Инна, например, описывает практику общения между людьми своего круга следующим образом

Обсуждались Толстой, Пушкин, поэзия, Бродский, Соснор*. Много времени было потрачено на разговоры. Мы исследовали город и говорили об архитектурных стилях и движении модерн. Мы гуляли по дворам, забирались на крыши и все время о чем-то говорили. Где-то в 1981-82 годах мы обсуждали и религиозные темы. Наша группа крестилась. Мы также обсуждали всякие безумные исторические, философские или религиозные темы. И мы постоянно спорили. Читали «Мировоззрение Достоевского» Бердяева. Из старых, редких изданий мы переписывали все от руки, используя старый алфавит, орфографию и пунктуацию. Мы также говорили о растениях и цветах, например, просто потому, что ничто другое для нас не имело значения.

Примечание: Виктор Соснора — петербургский поэт, более известный избранному кругу ценителей литературы, чем широкой публике. В советское время он практически не публиковался. Его поэтический стиль отличался изысканной элегантностью и неканоничностью. В 1960-1970-е годы Соснора возглавлял литературный кружок молодых поэтов, известный, кстати, как ЛИТО Сосноры (а также подростковый литературный клуб «Дерзновение»), который также официально располагался в одном из ленинградских Дворцов культуры (ДК Цурюпы, на Обводном канале)].

Мы уже упоминали, что участники таких кружков и сред были увлечены идеями и предметами, которые способствовали особым отношениям беспристрастности внутри системы — античная история и зарубежная литература, досократовская архитектура и поэзия серебряного века, теоретическая физика и ботаника, археология и западная рок-музыка, буддийская философия и изучение буддийской веры. это удалить

[Примечание: * Вер: Хэнкс 2000: 237].