Что такое нравственность? — Иван Петрович Николин — читать, скачать

Литература вопроса: Менгер. Новое учение о нравственности. – Соловьев Вл. Оправдание добра. – Бердяев. Новое религиозное сознание и общественность. – Минский. Религия будущего. – Тареев. Трагедия социализма. – Одинокие. (Из журнала Христианин 1907 г.). – Введенский. Социализм, как нравственная и теоретическая задача. – Гарнак. Сущность христианства. – Светлов. Идея Царства Божия. – Титлинов. Христианство гр. Толстого и христианство евангелия. – Рождественский. Краткое руководство к обличению социализма.

Современный социализм предъявляет притязания на обладание высшим идеалом нравственности. «Новое учение о нравственности различает в историческом развитии ее три периода: во-первых эпоху народной религии у греков, римлян, германцев и славян, во-вторых эпоху христианства, наконец, в третьих приближающуюся эпоху социализма». Последняя эпоха превосходит предшествующие ступени: «социализм создаст жизнь с более высокой нравственностью»³⁰.

Справедливы ли и состоятельны ли притязания социализма?

Нельзя отрицать, что в социализме содержится много жизненной правды, поскольку он становится на сторону бедного трудящегося люда и имеет в виду защиту угнетенных и обездоленных. Самые начала (принципы), во имя которых он ратует за социальную справедливость, – свобода, равенство и братство -, заимствованы из нравственной области. И тем не менее нельзя назвать социализм нравственным мировоззрением. Этому препятствует идеология социализма, т. е. философские предпосылки и основы, на которых он утверждается.

Социализм вырос на экономической почве. Под социализмом в собственном смысле слова разумеется такая политически-экономическая система, при которой производство богатства достигается посредством обобществления (социализации) производительных сил – земли и орудий производства. Иначе он называется коллективизмом. Появление социализма, можно сказать, теряется в глубине веков. Доктрины коллективизма изложены уже в «Республике» Платона. В новейшее время первым социалистическим произведением является «книга поистине золотая и не менее полезная, чем интересная, о лучшем общественном устройстве и о новом острове Утопии», написанная в Англии Томасом Мором в 1516 году. Он уже намечает отправной пункт социализма, что источник общественного зла лежит в дурной общественной организации, говоря прямее – в частной собственности. Поэтому на острове Утопии нет частной собственности; она является достоянием общественным. По мнению последующих социалистов XVII – XVIII вв. единственною причиною бедности одних было богатство других. Таким образом для социалистов XVII – XVIII вв. социализм был исключительно вопросом распределения богатства в современном им обществе. Социалисты XIX в. – Сен-Симон, Фурье и Оуэн – углубили понятие социализма. Усвоив идею экономического прогресса и развития, выражающуюся в росте производительных сил, они уже не могли ограничиться вопросами о распределении богатства, а должны были охватить также вопросы производства, значит всю хозяйственную жизнь общества в целом. Но и их социализм теперь признается в значительной доле утопическим. Для устранения недостатков общественного строя, по мнению отмеченных социалистов, требуется только изобрести наиболее совершенную систему человеческих отношений и ввести ее в общество путем пропаганды или путем устройства образцовых учреждений. К политическому воздействию эти социалисты относились равнодушно и даже отрицательно. На иной точке зрения стояли главари теперешнего социализма – Маркс и Энгельс. Они выходили из того положения, что движущею силою истории является не просто пропаганда идей или образцовые примеры осуществления их, а классовая политико-экономическая борьба различных социальных групп. Силою, которая произведет социальную революцию, будет организованный в политическую партию пролетариат, который захватит для этого в свои руки политическую власть. В 1847 г. Маркс и Энгельс издали так называемый «коммунистических манифест», который имеет характер социалистической программы. Маркс, кроме того, написал большое сочинение под названием «Капиталь». В этом сочинении изложена критика капиталистического хозяйства, и намечены основные идеи социализма. «Капиталь» служит для правоверных социалистов своего рода библией. Марксовский социализм, в отличие от предшествующих, известен под именем научного, потому что он опирается на данные политической экономии и истории. В наше время он принял название «социал-демократии», так как объединяет под своим знаменем пролетариев.

Марксизм, будучи политико-экономической теорией, в то же время представляет собою целое мировоззрение, обнимающее все стороны человеческой жизни. Маркс, по общему направлению своих воззрений, был гегельянец. Он рассматривал всю историю человечества, как диалектический процесс развития, раскрывающийся путем образования противоречий (Гегелевские тезис и антитезис). Но вопреки Гегелю, который понимал этот процесс чисто идеалистически, Маркс истолковывает его материалистически. В основе этого процесса, по Марксу, лежат материальные и именно производственные или экономические отношения. Вместе с изменением этих отношений изменяются также и идеи человечества – правовые, нравственные, религиозные, политические. Вся духовная культура вообще является, по теории Маркса, «идеологическою надстройкою» на экономике, служащей для первой основанием.

Отсюда главная задача и цель социализма состоит в переустройстве производственных отношений, в уничтожении экономических противоречий, в разрешении проблемы о хлебе насущном. «Социализм, по словам одного из исповедников его, стремится лишь к строгому экономическому однообразию. Важнейшая основа для развития любви к ближнему будет создана впервые только тогда, когда социализм смягчит или устранит экономические противоречия и тем самым уничтожит перегородки, разделяющие членов общества, когда весь народ будет чувствовать себя огромным трудовым сообществом, где общий успех в то же время приносит пользу и отдельному лицу»³¹.

Здесь сразу и обнаруживается основная неправда социализма. Она состоит в том, что социализм изначала ставит нравственное совершенство общества в прямую и всецелую зависимость от хозяйственного строя и хочет достигнуть нравственного преобразования исключительно лишь путем экономического переворота. Это обстоятельство, по остроумному сближению Вл. С. Соловьева, ясно показывает, что социализм в сущности стоит на одной и той же почве с враждебным ему «мещанским» царством, буржуазным или плутократическим, – на почве господства материального интереса. У обеих сторон один и тот же девиз: «о хлебе едином жив будет человек». Если для представителя плутократии значение человека зависит от обладания вещественным богатством в качестве собственника или приобретателя, то для последовательного социалиста точно также человек имеет значение лишь как обладатель материального благосостояния, но только в качестве производителя. И здесь, и там человек берется, как экономический деятель; и здесь, и там окончательною целью и верховным благом признается экономическое благосостояние. Значит, собственно, две враждующие стороны обусловливают себя взаимно и не могут выйти из ложного круга, пока не признают и не примут на деле простого и несомненного, но ими забытого положения, – что значение человека, а, следовательно, и человеческого общества, не определяется по существу экономическими отношениями, что человек не есть прежде всего производитель материальных полезностей, а нечто гораздо более важное, и что, следовательно, и общество также есть нечто большее, чем хозяйственный союз. – Нельзя принят без значительных ограничений основную мысль Маркса, что на экономике, как на основе, держится вся «идеологическая надстройка» духовной культуры человечества и общественных отношений. Можно привести целый ряд исторических фактов мирового значения, имевших свою причину в идеологии, но никак не в экономике. Таковы крестовые походы, гуманизм, реформация и т. п. Кроме экономических факторов, на строй и развитие жизни имеют большое влияние факторы психологические – духовный облик расы, воззрения, верования. Прежде напр. мало придавали значения расе, к какой принадлежит человек. Теперь из свойств расы объясняются многие социально-исторические явления. Самый социализм преломляется в разных странах в зависимости от типичных свойств расы³². Много нужно искусственных натяжек, чтобы ставить в зависимость от экономических отношений всю духовную и культурную жизнь, людей – религию, право, мораль, науки, искусство и т. п. «Совершенная безсмыслица пытаться объяснить экономически поэтическую силу Данте, талант Микель-Анджело, научные труды Ньютона и т. д.³³. Представитель ревизионистского социализма, который явился результатом критики, пересмотра (revisio) марксизма, Бернштейн в этом случае поправляет Маркса. «Никакой исторический материализм, говорит он, не может не считаться с теми фактами, что бывают люди, которые делают историю; что люди имеют головы; что мышление, совершающееся в головах людей, не есть механическая вещь, которою управляли бы только вопросы экономии». Итак, со стороны самих социалистов раздаются голоса против объяснения человеческой личности и истории чисто экономическими причинами.

Принижение в социализме человеческой личности до степени трудовой и потребительной единицы сводит социалистическую этику к простой гармонии интересов. Но где выдвигается на первый план интерес, да еще экономический, там для нравственности собственно не остается места. Идеальные, нравственные стремления человеческого духа не могут получить соответствующего развития на такой корыстной почве. Поэтому не напрасно делают упрек социализму, что он понижает «идеальные потенции», лишен «нравственного пафоса»³⁴. – Наивно бы было представлять себе, что жизнь общества управляется «гармонией интересов» и что, следовательно, безнравственные, т. е. противообщественные поступки объясняются лишь отсутствием ясного сознания своей собственной пользы у отдельной личности. В общественной жизни, помимо относительного совпадения интересов, с неменьшею силою действует общественный антагонизм, классовая борьба, сопровождающаяся неизбежно пышным расцветом эгоизма. Еще наивнее предполагать, что эгоизм, последовательно проведенный, приведет к полной социальной гармонии. Впрочем относительно этого не заблуждаются наиболее откровенные теоретики социализма. «Конечно эгоизм, говорит Менгер, и при господстве социализма останется важнейшей побудительной причиной всех человеческих действий и никогда человек не будет любить своих бесчисленных ближних, как самого себя»³⁵. Этим заявлением социализм подписывает смертный приговор своей этике.

Несомненно, экономические перегородки резко разъединяют людей между собою; уничтожение их, напротив, содействует, объединению. Но это объединение совершается в социализме чисто механически, возникает под давлением горькой необходимости, создается насильственно. В социализме ярко выражено стремление к солидарности, т.е. к объединению однородных интересов: (пролетарии всех стран, соединяйтесь!). «Слово солидарность, справедливо замечает Ле-Бон, в настоящее время сделалось употребительнее прежних слов о равенстве, и братстве и стремится заменить их. Но оно отнюдь не синоним последних. Так как конечную цель союзов, создающихся во имя известных интересов, составляет борьба с другими интересами, то очевидно, что солидарность – только особая форма всемирной борьбы существ или классов.³⁶Социализм основывается на силе³⁷ и продолжает дело биологической борьбы за существование. Ему чуждо действительно объединяющее чувство свободного порыва, нравственного тяготения друг к другу. Поэтому под внешнею соединенностью и организованностью социалистического общества всегда будет скрываться внутренняя разъединенность. Правда, предполагают, что новый преобразованный порядок и уклад жизни породит и новые социалистические чувства, новую социалистическую психологию. Но ведь этот будто бы новый социалистический дух питается из того же мутного источника – мещанского, буржуазного идеала предметного благополучия, только распространенного на большой круг участников в нем. Каждый раз, как новое сословие, сознав свои силы, требовало себе места за общим столом, оно неизменно прикрывало свои требования высокими нравственными принципами – братством, справедливостью, любовью. Так прикрывалось ложно-священными словами третье сословие в ХVIII в., а в наше время – четвертое и пятое. Вдействительности, конечно, победа зависит не от святости показных принципов, но от учета реальных сил. Если четвертое сословие одерживает на наших глазах победу за победой, то происходит это не оттого, что на его стороне больше священных принципов, а потому, что рабочие прозаически организуют свои силы, собирают капиталы, ставят требования и силой поддерживают их. Происходит только арифметическое перераспределение земных, предметных благ, уравнение того, что и раньше было, но переворота никакого не наблюдается, ничто новое в мире не появляется, человечество в корне не изменяется.

Итак, социалистическая этика в самом лучшем случае не переходит за грань морали утилитарной, заведующей распределением материальных благ. Уже несколько столетий человечество живет идеалами утилитарной этики, одною заботою о более быстром приобретении и более правильном распределении предметных земных благ. Все социальные приобретения за последние два столетия – отмена рабства, освобождение женщины, новое отношение к наказанию, как к мере воспитания, свобода совести, равенство всех пред законом, – все это порождение утилитарной этики. Разумеется, все эти культурные приобретения можно только приветствовать, социалистическую общественность считать более справедливой, в сравнении с буржуазной, но нельзя выводить их из чистых нравственных источников, наклеивать на них не принадлежащий им моральный ярлык.³⁸ В доказательство нашей мысли приведем несколько выдержек из социалистических, сочинений. По Менгеру «пороки и важнейшие действия безусловно подчинены существующим соотношениям социальных сил», «добро и зло не представляют сами по себе ничего абсолютного; объективных добродетелей и порогов вовсе нет». Или: «наши понятия о справедливости, о добре и зле – сами по себе пустые схемы… Нравственность не есть что-либо высшее, неизменное» (Штампфер)³⁹. Не будем умножать подобных выписок. И по приведенным можно судить, как с сущности не высока и упрощенна социалистическая этика. Нравственность в ее чистом виде гораздо радикальнее социализма. Она требует более глубокого преобразования человечества, изменения в основе человеческого сознания и воли и не имеет ничего общего с современной буржуазностью. Настоящая мораль есть оценка благ пред судом вечной абсолютной целесообразности или, что тоже, пред судом религиозной истины. Религиозное начало, внося в нравственность безусловность, абсолютность, предохраняет от обоготворения материальных благ, во что впадает социализм, как и все другие позитивные учения о нравственности. Оно препятствует рассматривать материальные блага, как самодовлеющее, безусловно-сущее. Чрез это устанавливается свободное, личное отношение каждого человека к земным благам, выражающееся в должном пользовании ими или в отречении от них. А в нравственности именно и ценно это личное начало человеческого духа. В области внешней культуры и мирской цивилизации мы видим внешние ценности, независимые от ценности личностей; это – формы производства, формы взаимных людских отношений. В нравственной области нет внешних ценностей. Здесь есть только одна ценность – ценность человеческого духа, человеческой личности. Даже обладание всем миром не имеет ценности, если душа терпит ущерб. «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою» (Mф. 16: 26)? – Этой нравственной истины не может вместить социализм, потому что он в решении проблемы о хлебе земном видит весь смысл и цель жизни, обоготворяет материальный производственный процесс, пролетариат, грядущее человечество в его земном совершенном состоянии. Ложь социализма состоит не в устранении экономической эксплуатации и создании экономического довольства всей человеческой массы; в этом правда социализма. Ложь его заключается в умалении вечных ценностей, в подмене их земными, материальными.

Социализм насквозь пропитан позитивизмом. Его взгляд на прогресс человечества – чисто позитивистический. Личность, поэтому, никогда не является в нем целью, а всегда средством. Она сама по себе не обладает ценностью и оценивается лишь по полезности ее для завоевания социалистического земного рая. По отношению к личности все дозволяется во имя благих целей социализма. Необходимы жертвы и самопожертвование, потому что этого требует биологический закон борьбы за существование. Человек признается средством для грядущего человечества. Каждое новое поколение оказывается таким же средством для будущих, как и все предшествующие. Страдания одних поколений служат мостом к счастью для других. Люди должны страдать, чтобы другие были счастливы, должны своими страданиями «унавозить будущую гармонию», по выражению Ивана Карамазова. Будущее общество, будущее человеческое поколение, совершенное и благое состояние, к которому ведет прогресс, это какое-то чудовище, пьющее кровь поколений былых и современных. Но если строить свое счастье на несчастии других во всяком случае безнравственно, то воззрение, оправдывающее такой образ действий, хотя бы касательно будущего поколения, тоже безнравственно. Между тем с точки зрения социализма такое отношение к личности совершенно последовательно. Личность здесь является не носительницей абсолютных задач, наделенною нравственной природой и способностями, а всецело продуктом исторического развития, изменяющимся с последним. Понятие личности, строго говоря, здесь совершенно отсутствует, сводится лишь к чисто формальному единству «я». При таком взгляде на личность не удивительно, что нигде нет столь пренебрежительного, даже презрительного отношения к ней, как в социализме, хотя он не знает святыни высшей, чем человечество, человеческое благо.

Обобщая теперь все сказанное, мы видим, почему социализм должен быть причислен к противонравственным мировоззрениям. Неуважение к личности человека, превращение ее в средство, предание абсолютных ценностей за временные материальные блага, путь насилия вместо пути любви, поддержание мирового разъединения путем внешней связанности, – все это такие свойства, которые являются прямым отрицанием нравственности.

Но если социализм прямо не содействует прогрессу нравственности, он косвенно оказывает ему значительную услугу. Вскрывая социальные нестроения и язвы общественной жизни, он не позволяет ограничиваться личною нравственностью, а способствует возникновению нравственности общественной. Как известно, в нравственной литературе существует воззрение, связанное с авторитетным именем гр. Л. Н. Толстого, отрицающее общественную нравственность. Нравственное совершенствование, говорит Толстой, есть всецело индивидуальное. Никакой прогресс внешних форм жизни не может влиять на нравственное развитие людей. Изменение сознания людей, т. е. отдельных индивидуумов, влечет за собою изменение форм жизни, а изменение форм жизни не имеет никакого значения для изменения сознания. Отсюда у Толстого вытекает его индивидуалистическая этика.

В этом воззрении правильна только та мысль, что формы сами по себе, без духа, наполняющего их, не имеют нравственной цены. Внешняя форма, какова бы она ни была, имеет нравственную ценность лишь постольку, поскольку она отражает внутреннее настроение. Поэтому если мы видим в совершенствовании форм жизни прогресс нравственности, то лишь потому, что считаем формы отражением нравственного сознания общества. Но раз создавшись, известная форма жизни становится уже влиятельным фактором индивидуального развития. Человек развивается умственно и нравственно под влиянием окружающей среды. Среда, в широком смысле слова, воспитывает характер, убеждения, настроение – все, из чего слагается нравственная личность. В этой, воспитывающей человека, среде одно из важных мест занимают и формы общественной жизни. У одного из наших выдающихся современных писателей-беллетристов есть прекрасный и поучительный в этом смысле рассказ из сибирской жизни, в котором, на целом ряде фактов, он показывает, как при низких температурах «замерзает совесть», переставая реагировать (воздействовать) уже на самые возмутительные факты⁴⁰. Точно также ослабляется и замирает совесть под воздействием низких, несовершенных форм жизни, основанных на классовых несправедливостях.

Разрыв между личною моралью и общественным совершенствованием психологически неестественен, как невозможен психологически разрыв между личностью и обществом. «На самом деле между лицом и обществом существует обоюдная зависимость. Род существует действительно только в особях, но и особи действительно существуют только в роде. Общество слагается из лиц, но и лица живут только в этом сложении и гибнут в одиночестве: человечество образуется из людей, но не людьми. Основные общественные связи не зависят от личного произвола, напротив личная жизнь обусловлена этими связями⁴¹. Значит, «общественность не есть привходящее условие личности, а заключается в самом определении личности»⁴². По меткому, психологическому замечанию уже цитированного нами художника-писателя, «разнообразие человеческой личности развертывается только навстречу разнообразию среды: без этого она застаивается и тускнеть»⁴³. Значит, общественность есть орудие для выработки личности. При такой тесной, взаимно обусловливающей существование личности и общества, связи нельзя отделять, а тем более противополагать жизнь личности и жизнь общества. Личное улучшение, реформа отдельных людей и реформа общества не есть нечто обособленное, независимо друг от друга происходящее. Они идут совместно. Назревают и проявляются, заявляют о себе одна в связи с другой. Оба фактора социального движения связаны друг с другом, как крылья, которые с противоположных сторон несут птицу в сильном полете⁴⁴. Если бы общество было арифметическою суммою или механическим соображением отдельных лиц, то тогда бы по мере совершенствования последних совершенствовалось бы и общество, состоящее из них. Но личность и общество представляют собою взаимно проникающие друг друга круги жизни. «Поэтому улучшать человечество одним частным личным действием, т. е. прямым действием на отдельные лица так же невозможно, как исцелить больной организм, действуя на каждую его клеточку или волокно в отдельности: больной много раз успеет умереть прежде, чем такое лечение сколько-нибудь подвинется вперед. Точно также человечество много бы раз успело погибнуть прежде, чем каждый человек достиг бы нравственного совершенства⁴⁵.

Итак, кроме личного усовершенствования, необходимо деятельное служение общественному благу, социальная работа по преобразованию и улучшению общественного порядка и строя жизни. Видным и красноречивым защитником общественной, организованной нравственности в этом смысле является В. С. Соловьев. «Действительная нравственность есть должное взаимодействие между единичным лицом и его данною средою» ⁴⁶. Полного своего осуществления она достигает в христианской идееЦарства Божия, которое охватывает не только личную, но и собирательную общественную жизнь, проникая все области бытия. Отсюда Соловьев выводит такое нравственное начало: «принимай возможно полное участие в деле своего и общего совершенствования ради окончательного откровения Царствия Божия в мире⁴⁷.

Правда, Царствие Божие – «не от мира сего» (Ин. 18:36). Но это значит только, что содержание и объем его не исчерпываются социальными обязанностями и отношениями человека к обществу и миру. Социальная идея служения обществу не покрывает идей Царства Божия. Социальная среда не может быть слита с Царством Божиим. Царство Божие остается и всегда будет оставаться надсоциальной средой, поскольку смысл жизни оно указывает в сверхмировом бытии и земную жизнь рассматривает с точки зрения вечности. Этим, значит, только устраняется та крайняя точка зрения, «по которой различные общественные учреждения и интересы имеют безусловное значение сами по себе, так что высшие нравственные начала оказываются лишь средствами или орудиями для охранения этих интересов»⁴⁸. Нравственность имеет самостоятельную и непреходящую, а не утилитарную ценность.

Литература вопроса: Соловьев Вл. Критика отвлеченных начал. – Гюйо. История и критика современных английских учений о нравственности. – Паульсен. Кант, его жизнь и учение. – Паульсен. Основа этики. – Попов. Естественный нравственный закон. – Городенский. Нравственное сознание человечества. – Дриль. Задачи воспитания и роль наследственности. Вестник психологии, год III (1906), вып. III

Нравственный долг нашел себе среди моралистов-философов сильного защитника и, можно сказать, даже панегириста в лице Канта «О, долг, – восклицает восторженно Кант, – ты возвышенное, великое имя!».

Заслуга Канта для нравственности в данном случае тем ценнее, что некоторые мыслители стараются уничтожить в этике самое понятие долга. В моральных системах гедонизма, эвдемонизма и утилитаризма нравственный долг подменивается представлением о правильно понятом интересе. В гедонизме добро сводится к наслаждению, в эвдемонизме – к счастию, в утилитаризме – к пользе. Эти моральные начала и определяют характер и содержание нравственных стремлений человека, его нравственного интереса.

Но в сущности указанные моральные начала уничтожают самое понятие нравственности. То, конечно, правда, что всякое благо, будучи достигнутым или осуществленным, близко затрагивает интерес человека, доставляет наслаждение или приятно для него. Каждая новая истина, расширяя ум, дает и новую радость; каждый новый шаг по пути добра доставляет и новую отраду. Но из этого не следует, чтобы добро было тождественно с наслаждением, так как это последнее есть только общий признак всякого удовлетворенного стремления – доброго ли то или злого. Удовольствие в данном случае есть лишь показатель достигнутого желания, а не характерный признак нравственности. – То же самое можно сказать о более сложных понятиях – счастии и пользе, которыми определяются нравственные учения эвдемонизма и утилитаризма. Они получают нравственное значение лишь тогда, когда они отрешаются от личного интереса, когда они суть польза, счастие и наслаждение других или, лучше сказать, всех. Другими словами, они приобретают нравственный характер чрез привходящий в них элемент альтруизма, т. е. деятельности для других и во благо других. И чем отрешеннее эта деятельность от личного интереса, хотя бы урегулированного или замаскированная понятием общего блага или наибольшего счастия для наибольшего количества людей, как мы видим это в утилитаризме¹³, чем она безкорыстнее в буквальном смысле слова, тем она ценнее в нравственном отношении. «Если делаете добро тем, которые вам делают добро: какая вам за это благодарность? Ибо и грешники то же делают. И если взаймы даете тем, от которых надеетесь получить обратно: какая вам за то благодарность? Ибо и грешники дают взаймы грешникам, чтобы получить обратно столько же. Но вы любите врагов ваших и благотворите, и взаймы давайте, не ожидая ничего» (Лк.6:33–35). Значит, безкорыстие является существенным признаком нравственного настроения. Такой безкорыстный характер могут носит скорее действия, совершаемые во имя долга, чем в силу эмпирических склонностей к счастию, пользе или удовольствию. В этом заключается относительная правда Кантовского принципа, что нравственное поведение человека должно определяться сознанием обязанности или долга, вытекать из уважения к нравственному закону. Эта идея долга известна у Канта под именем категорического императива, т. е. безусловного требования. Внешним выражением его служит следующая формула: «действуй так, как будто бы правило твоей деятельности посредством твоей воли должно было стать всеобщим законом природы».

Но Кант впадает в несомненную крайность, когда исключает вообще склонности из области нравственности. Кант полагал, что допускать влияние склонностей на ряду с долгом значит «загрязнять моральное настроение в его источнике». И это все равно, определяется ли воля склонностями чувственными или духовными, грубыми или возвышенными. Так, напр., делать по возможности благодеяния есть обязанность, долг, но помимо этого можно оказывать их по простой природной склонности, по чувству жалости. В последнем случае действия, хотя и вызывают одобрение, не имеют собственно нравственной цены.

Такое отношение между долгом и склонностями возможно только при обыденном, ходячем представлении о долге, как о чем-то внешнем по отношению к человеческому «я», противостоящем его внутренним склонностям и влечениям. Но если долг действительно обуздывает низшие чувственные влечения человеческой природы, он за то совпадает с высшими стремлениями человека. Нравственную ценность он получает только тогда, когда из внешнего правила с принудительной силой делается внутреннею потребностью человека, склонностью его духа, радостью его жизни. Ибсеновский Бранд, суровый и холодный ревнитель долга¹⁴, приносящей в жертву отвлеченной идее долга самые естественные человеческие чувства, до материнской любви включительно¹⁵, поражает героическою величавостью своего духа, но не трогает сердца. Его образ становится привлекательным лишь после того, как Бранд «согревается» чувством и в состоянии сказать о себе:

Цепь порвалась ледяная – могу

Плакать, любить и молиться.

Нравственно высок и прекрасен, – возвратимся к раннейшему примеру, – не тот человек, который оказывает благодеяния с холодным и принудительным сознанием долга, а тот, кто идет навстречу горю и нужде ближнего с сердцем, полным любви и участия, и находит в этом радость для себя. В любви заключается примирение долга и склонности. Поэтому любовь в смысле свободного тяготения к добру является такою же важною составною частью нравственности, как и сознание долга. Мудрым психологом заявляет себя ветхозаветный псалмопевец, когда говорит: «если бы не закон Твой был утешением моим, погиб бы я в бедствии моем… Как люблю я закон Твой! Весь день размышляю о нем… Откровения Твои я принял, как наследие навеки; ибо они веселие сердца моего» (Псал.118, 92, 97, 111).

Птак, долг получает подлинную нравственную ценность, когда он соединяется с чувством любви. Тогда он становится влечением сердца, внутренним побуждением человеческого существа.

Это последнее свойство долга дает повод некоторым мыслителям свести его к простому «изобилию жизни, которая рвется наружу, хочет отдаться. Долг, по словам Гюйо, может быть сведен на сознание известной внутренней мощи. Внутренно почувствовать то наибольшее, что мы способны сделать, значит тем самым впервые сознать то, что мы должны сделать. Долг – это прежде всего чувство мощи»¹⁶. С Гюйо в сущности совпадает и Ницше, по учению которого «воля к ноши есть основной инстинкт всех живых существ». Жить, согласно мировоззрению Ницше, значит развертывать свою внутреннюю мощь, увеличивать интенсивность (напряженность жизни, богатство и силу внутренних переживаний¹⁷. «А всякая сила, поясняет Гюйо, создает род пропорционального ей долга»¹⁸.

Но если всякая сила, оказывая давление на волю человека, может произвести чувство долженствования, то, напр., половой инстинкт, склонность к алкоголизму имеют столько же шансов породить чувство нравственного долженствования, сколько и противоположные им склонности. Различие между нравственным и безнравственным исчезает. Как широко основание для морали, указываемое Гюйо и Ницше, и насколько ненадежно строить мораль на естественных инстинктах, видно из того, что оба названные мыслители, выходя из одних и тех же данных биологии, приходят к совершенно различным моральным идеалам. Гюйо утверждает, что «наиболее высокая интенсивность жизни», порождая громадный избыток энергии, «всегда имеет своим необходимым коррелатом и наиболее широкую ее экстенсивность», т. е. что наиболее богатая жизнь чувствует и наиболее сильное побуждение расточаться, жертвовать собой в пользу других¹⁹.Гюйо, таким образом, проповедует альтруизм. Ницше, напротив, следуя в сущности тому же биологическому принципу, приходит к развитому до крайности индивидуализму. Развертывать свою внутреннюю мощь значит, по Ницше, вступать ежечасно в упорную и суровую борьбу с другими индивидуальными волями, устранять с дороги всех, препятствующих интенсивности жизни, и находить в этом «жизненном поединке» высшее удовлетворение, высшую отраду²⁰. Оба эти вывода с точки зрения биологических данных одинаково законны и имеют оправдание. Почему мы должны отдавать предпочтение альтруизму пред индивидуализмом? Между тем мы приписываем нравственному началу безусловную всеобщность и необходимость, которые определяются его внутреннею обязательностию для всех и всегда. Нравственное действие становится таким лишь постольку, поскольку оно сознается, как обязанность. Лишь чрез понятие обязанности нравственность перестает быть инстинктом и становится разумным убеждением.

Отсюда долг имеет самостоятельное, первичное, а не производное значение.

Эволюционная мораль, связанная главным образом с именем Спенсера, рассматривает долг, как наследственную принудительную власть прошедшего, воплотившуюся в органической структуре (устройстве) человечества. Мои предшественники, отцы и деды, простирая свое влияние на все времена, налагают на меня обязательства, которые я в свою очередь наложу на будущие поколения. Нервные изменения, повторяясь из века в век, оформили мозг, создали в нем настоящий нравственный орган, который, хотя и невидим, тем не менее аналогичен органам чувств. Когда нравственное чувство, вытекающее из наследственной структуры мозга, оскорблено или удовлетворено, оно производит очень реальные страдания и удовольствия. Нравственная привычка, создавшая себе орган в нервной системе, становится уже инстинктом, который перелагается наследственно и побуждает человека к соответствующей ему деятельности. – Так возникает, по аргументации Спенсера, «органическая нравственность». При анализе ее важно остановиться рассмотрением на значении в нравственности наследственности и инстинкта.

Действие в человеческой жизни закона наследственности, по которому родители передают детям физические особенности, родовые и индивидуальные, а также психические предрасположения, неоспоримо. Современной наукой установлено, что наследственно передаются особенности мускульной и кровеносной систем, равно как нервной системы вообще, а также простейшие психические особенности, каковы особенности чувствительности вообще и отдельных душевных эмоций – страстей, влечений. Мы уже, напр., не можем с таким спокойствием смотреть не только на страдания людей, но и животных, как это делают некультурные расы или делали народы древнего мира. Мы не только не считаем за предосудительную слабость обморок грека Хилона во время безумной бойни в цирке Нерона, как это изображено в романе Сенкевича, но нас бьет по нервам даже свист извозничьего кнута, стегающего клячу. Объясняется это утончением нервной чувствительности, которая создалась культурной наследственностью. Из этого примера видно, в каком объеме и смысле можно утверждать, что каждый из нас приносит с собой в самой психической организации условия для образования известных нравственных понятий. Таких общих природных предрасположений к развитию нравственного характера отрицать нельзя. Иначе было бы непонятно, почему только у человека появляется нравственность, и почему никакими усилиями нельзя создать ее у животных.

Но неумеренные защитники наследственности сводят ее к какому-то предопределению судьбы человека, его нравственного облика. Так говорят: «судьба людей создается их предками, и никто, как бы он ни был силен, не может избежать тирании своей организации. Истинный вор и истинный поэт на самом деле родятся, а не делаются». Ошибка этого рассуждения заключается в том,что здесь опускаются из виду другие факторы, определяющие нравственный облик человека. Таким фактором является прежде всего подражательность, которая в особенности развита у детей и преимущественно у нервных. Ее влияние в массовых размерах мы встречаем, напр, в средние века в крестовых походах детей, которые, подражая взрослым, вместе с целью этих движений усваивали и их жестокость. Во время великой французской революции гильотина стала распространенной игрушкой у детей. Подражая взрослым, дети отсекали головы у кукол, у птиц и маленьких животных. – Кроме подражательности на сформирование нравственного характера имеет крупное влияние систематическое воспитание. Знаменитая фраза: «если бы приобретенные качества не наследовались, то воспитания не существовало бы», – в сущности должна быть перевернута: «если бы приобретенные одним поколением качества передавались другому, то воспитание давно стало бы излишним». И не объясняются ли воспитанием и подражанием те явления, что в интеллигентных семьях дети бывают более нравственными, а у преступников – с дурными задатками? Следовательно, на поверку выходит, что действие закона наследственности ограничивается другими факторами и условиями. Еще более ограничено действие этого закона именно в области нравственной. «Добрые дела, как справедливо замечает Бокль, совершаемые под влиянием наших нравственных побуждений, несравненно менее подлежат передаче, чем результаты умственной деятельности. Так как побуждения, из которых они вытекают, составляют обыкновенно результаты самоотвержения и самообладания, то каждый начинает эти дела сначала, и потому они весьма мало выигрывают от предшествующего опыта»²¹. Таким образом власть прошедшего над человеком сводится к очень ограниченным размерам.

Роль наследственности у животных особенно наглядно выражается в преемственной передаче инстинктов. Над животными инстинкт сохраняет свою силу потому, что их действия отличаются явно выраженным автоматическим характером. Но стоит перейти от животных к человеку, и мы встречаемся с новым важным фактом – сознанием, рефлексией. У животных инстинкт механичен: он не сознает цели, которую преследует, он не знает себя. Оттого то он охватывает так мало действий, но охватывает их сильно. Человек сознает, что он делает, и почему он делает это. И это сознание избавляет его от безусловного и необходимого подчинения своим инстинктам. Вообще инстинкт отличается лишь большею жизненностью, чем он более, так сказать, безсознателен. С расширением же и углублением сознания он ослабляется. Когда при посредстве ума достигается то же самое, что раньше достигалось при помощи инстинкта, последний должен исчезнуть. «Нервные изменения», которые соответствуют каждому инстинкту, также должны изгладиться: природа уничтожает всякий орган, без которого она может обойтись.

К таким заключениям относительно власти нравственного инстинкта мы должны бы придти, если последовательно проводить точку зрения Спенсера. Можно бы ожидать, что нравственный инстинкт, ставши безполезным с постепенным развитием человечества, исчезнул бы и уступил бы место рассуждению. Между тем в действительности мы не замечаем этого. Нравственное чувство не ослабевает от развития сознания, а, напротив, укрепляется и изощряется. Отчего же так? Оттого, что нравственный инстинкт вовсе не является наследственным приобретением культуры, возникшим путем медленного и постепенного накопления опытов и упражнения в известном направлении, как представляет дело эволюционная этика, а заложен изначала в самых недрах человеческой природы. Он в собственном, а не переносном смысле слова природный закон нашего существа и потому неискоренимый ни при каких условиях. При всех сознательных усилиях человеческой воли уничтожить его, он однако продолжает господствовать над человеческом. Я не хочу, чтобы он существовал, делаю все, от меня зависящее, чтобы его не было, я сознательно оказываю ему непослушание, но не могу помешать ему обвинять меня, и это потому, что нравственный инстинкт не есть просто факт, закон природы, подобно другим природным законам, а выступает с характером обязательности для человека, с характером долженствования. Нравственная обязанность есть в нашей внутренней жизни элемент новый по отношению ко всему остальному. Благодаря ей, человек чувствует себя связанным такими узами, которые ни с какими другими не имеют никакого сходства: я должен сделать что-нибудь, – это значит, что я могу сделать или то, или это, но буду неправ, если не сделаю того, что должен. Нравственный долг, несомненно, внутри нас, но он одновременно и выше нас, принадлежит другому высшему порядку. Это – факт, данный в опыте, и вместе с тем нечто трансцендентное (превышающее опыт), о чем, однако, у нас есть ясная, точная и раздельная идея. Переживая веления долга, мы роднимся с миром абсолютного, вечного. Сознание нравственного долга, пробудившееся в человеке, выхватывает его из потока природной жизни и побуждает рассматривать себя, по выражению Канта, как «цель в себе», т. е. усвоить своей идеальной личности безусловную ценность. В этом и заключается превосходство морали долга пред эволюционизмом. Эволюционизм заимствует содержание нравственного долга из эмпирической действительности, определяя нравственность, как «приспособление к социальной среде». Но никакое эмпирическое содержание не может придать нравственности абсолютный характер. Такой характер получает нравственность, когда она рассматривается, как духовная ценность, а не как утилитарное орудие приспособления и прогресса. Смысл жизни восходит тогда к сверхмирному, и человек рассматривает себя, как гражданина не земли, а неба, как члена не земного только общества, а царства Божия. Поэтому не ошибался Кант, когда он считал необходимым постулировать для нравственности бытие Бога и безсмертной души. Ошибка его состояла лишь в том, что «существование Бога и безсмертной души не есть требование чего-то другого, привходящего к нравственности, как думал он, а есть ее собственная внутренняя основа. Бог и душа суть не постулаты (требования) нравственного закона, а прямое содержание нравственного опыта – то, что в нем действительно дано»²². – В этом смысле нравственный долг есть непосредственное откровение абсолютного, – это голос Божий внутри человека. Он дан для мира сего», но он «не от мира сего».

Литература вопроса: Беляев. Любовь божественная. – Мартинсен. Христианское учение о нравственности. – Флейшман. Против социал-демократии. – Зомбарт. Пролетариат. – Хвостов. Психология женщин. О равноправии женщин. – Попов. Естественный нравственный закон.

Семья представляет собою первичную ячейку, из которой развивается вся нравственно-общественная жизнь. Она служит зародышем общества. В семье закладываются и образуются первые нравственно-общественные инстинкты и навыки, определяющие дальнейшую жизнь и поведение человека. Семья является очагом любви. Люди, взлелеянные любовью семейной, научившееся горячо любить своих родителей и детей, своих братьев и сестер, вносят эти прекрасные навыки и в свою общественную жизнь. – Но в собственном смысле нравственное значение придано семейству христианством. В древнеязыческом мире, где высшая цель человеческого существования сводилась к государству, где, поэтому, назначение человека было лишь земным, семья составляла точку отправления для государственной жизни (напр. в «Республике» Платона). В христианстве семья является не только питомником для государства, но и для Церкви Христовой, начальною формою проявления царства Божия на земле. Недаром в Свящ. Писании семья называется домашнею церковью (1Кор. 16:19).

В виду такой важности семьи не только для гражданской, но и религиозно-нравственной жизни христианство не может не настаивать на том, чтобы брачный союз, лежащий в основе семьи, утверждался религиозным актом, получал высшее благодатное освящение. Разумеется, здесь дело не просто в символике, а в привнесении нового благодатного начала в самую природу брака, до возвышения его из естественного природного союза в нравственное единение супругов. Поэтому христианство к так называемому гражданскому браку относится отрицательно. Не на естественных только влечениях и правовых началах должен утверждаться брак, но на религиозно-нравственных основах. Христианство усвояет браку наивозможно высокое значение, уподобляя его союзу Христа с Церковью (Еф. 51:31–33). Этим, конечно, не отрицается достоинство девства, избираемого свободно и соблюдаемого свято, ради духовно-нравственных целей. У последнего всегда остается то преимущество, что «неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу, а женатый заботится о мирском» (1Кор. 7:32). Полной преданности и любви к Богу более препятствие ставит жизнь семейная. В брачном состоянии, по выражению св. Василия Великого, «для улучшения спасения нужно больше трудов и осторожности». Чувство, сосредоточенное на одном каком-нибудь предмете, всегда бывает сильнее, чем чувство, рассевающееся и перебегающее от одного предмета к другому. Поэтому христианский аскетизм требует отреченья от брака в качестве условия, делающего возможным сосредоточение чувства любви всецело на одном Боге. Но «скопчество для царства небесного», по словам Христа, есть такое состояние, которое «не все вмещают, но кому дано» (Мф. 19:11–12). Тут принимаются во внимание индивидуальные особенности людей. «Один имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе» (1Кор. 7:7), поэтому «если и женишься, не согрешишь, и если девица выйдет замуж, не согрешит» (7:28).

В современной светской литературе мы встречаемся с различными воззрениями на брак, которые резко расходятся с христианским. Маркс, главный авторитет социализма, ставил брак и семью в зависимость от экономической формы быта. С исчезновением частной собственности, по его теории, должна исчезнуть и моногамия с индивидуальной семьей, как простое дополнение к частной собственности. Другие социалисты идут далее, требуя общения жен. – При таком взгляде ничто, разумеется, не может препятствовать заключению браков только на время, не связывая себя ими на всю жизнь. Теперешний вождь социал-демократии Бебель в своем сочинении «Женщина и социализм» наводит на такое заключение, когда пишет: «удовлетворение половой потребности есть такое же личное дело и право каждого, как удовлетворение и каждой другой естественной нужды. Никому он в этом деле не должен давать отчета… Брачный союз есть личный договор без всякого посредства. Если окажется взаимная измена, охлаждение или отвращение, то мораль повелевает расторгнуть неестественно, а потому безнравственно заключенный союз». Не вносится ли этим разлагающее начало в общежитие, с устранением моногамической семьи, не удаляется ли цемент, связующий общество? Не повторится ли, таким образом, картина, ярко изображенная древним красноречивым оратором Демосфеном: «гетер мы держим ради удовольствия, наложниц – для еженедельного обихода жизни, а жен – для произведения полноправных детей и в качестве надежных хранительниц внутри дома». Какой печальный результат вытекал отсюда! «Если уделом жен были замкнутость, гнет, невежество, то участью гетер были свобода, образование, поклонение со стороны мужчин и, наконец, полнейшее презрение». Но допустим даже, что подобные печальные последствия не будут иметь места при осуществлении социалистических идеалов. Во всяком случае неоспоримо, что «для пролетариев, как справедливо замечает Зомбарт, теряет связующую силу тесный семейный союз – индивидуальная семья». Пролетарий, разумеется, может жениться и иметь детей, но этим не создается моральный семейный союз и домашний очаг. Не даром Бебель и другие социалисты предвидят необходимость общественного или государственного воспитания детей, за отсутствием домашнего или семейного. Как это должно отразиться на молодом поколении! «Добрые чувства в детях, говорить Зомбарт, до сих пор зарождались на почве любовных отношений между родителями и детьми, братьями и сестрами. Мы можем представить себе отдельные выдающиеся, сильные и богатые индивидуальности, которые совершают свой жизненный путь, минуя семью, но культурного развития масс без воспитательного влияния семьи и представить себе не можем». Еще больший ущерб потерпит от уничтожения семьи нравственное воспитание и развитие человечества. Все искусственные приемы воспитания не вознаградит отсутствие доброй семейной обстановки, при которой не расторгается нравственная связь между членами семьи⁵³.

Поход против моногамической семьи ведется социализмом во имя, по-видимому, возвышенного мотива – так называемой «эмансипации» (освобождения) женщины от приниженного положения ее в семье. Деятельность женщины, говорят, ограничивается слишком узкой областью – домашним очагом, внутренним устройством семьи, воспитанием детей. Между тем женщина призвана природой к той же самой общественной деятельности, что и мужчина, а потому имеет право на занятие всяких общественных должностей. Уравнение в правах с мужчинами – лозунг современного феминистского движения.

Этот протест женщин вполне объясним историческим положением женщин в обществе. Действительно женщина несправедливо устранялась от участия в научном и художественном образовании. И теперь еще распространен предрассудок, особенно в низших классах населения, что учить нужно только мальчиков, а не девочек. Женщины обеспеченных, высших классов получают образование, но давно ли оно перестало быть поверхностным, ложным по своему направлению? Много горькой правды, хотя и в сгущенных красках, сказал Толстой в своей «Крейцеровой сонате» относительно постановки воспитания и образования женщин в высших классах⁵⁴. И все-таки стремления женщин или, правильнее, жен к внешнему уравнению прав с мужчинами вызывают основательные возражения с нравственной точки зрения. Если задачу человеческой жизни поставлять в спасении души, то условия жизни жены благоприятнее для жизни во Христе, чем обязанности мужа. «Муж, обращаясь на торжищах и в судилищах, рассуждает Златоуст, очевидно обуревается внешними хлопотами, как бы некоторыми волнами, а жена, сидя дома, как бы в некоем училище любомудрия, и сосредоточив в себе свои мысли, имеет более возможности заниматься молитвою, чтением и другими делами любомудрия». – Но и независимо от этого женщина и в семье может нести великую общественную миссию, оказывать большую услугу обществу, хотя и не прямым путем. Разве не все будущее поколение, особенно в первой стадии его развития, всецело находится в руках женщины, как воспитательницы своих детей? Чем Церковь обязана христианским матерям, что великие отцы Церкви свидетельствовали о религиозных впечатлениях, полученных ими в детстве от своих матерей, чем отечество обязано матерям, вдохновлявшим своих детей патриотизмом, – об этом едва ли есть надобность говорить. Воспитание детей – настолько важное и трудное дело, что самая даровитая женщина не может рассматривать его, как узкую для нее область деятельности. Здесь именно и раскрывается подлинное величие и нравственная красота женщины. Как воспитательница грядущих поколений, женщина всегда выполняла в истории свою главную задачу – поддержание и укрепления нравственных начал в человечестве. Нашумевший недавно своей книгой «Пол и характер», Вейннигер грубо ошибается, когда доказывает, что женщина неспособна к настоящему нравственному подъему и является представительницей темного, злого начала в человечестве. Напротив, как давно уже указывалось многими гениальными умами, вроде Гете, Шиллера и Шекспира, и как это теперь начинает подтверждаться строго научными исследованиями вроде Генманса⁵⁵, в женщине именно очень сильно нравственное чувство в его конкретной жизненной форме, и она является главной охранительницей нравственных начал в человечестве. Женщина, по Геймансу, отличается тем, что в ее жизни гораздо меньшее место занимают эгоистические склонности, чем в жизни мужчины, и в более сильной степени развиты наклонности альтруистические. Вспомним известные женские типы наших писателей – Гончарова, Толстого, Тургенева и Достоевского, – и мы увидим, что женщины обнаруживают более светлых сторон человеческого существа, чем мужчины. Из многочисленных драм Шекспира, этого знатока человеческого сердца, едва ли найдется хоть одна пьеса, в которой нет идеальной по своим моральным свойствам женщины. Это объясняется тем, что общепризнанным свойством женщины является большая эмоциональность сравнительно с мужчиной. Другими словами: женщина чувствует гораздо глубже мужчины и в более сильной степени выражает вовне свои чувства. Поэтому деятельность женщины должна направляться к таким областям, в которых чувство вообще и нравственное в частности может найти более полное применение. Такою областью служит опять-таки семья с интимными, полными сердечной тонкости и нравственной чуткости, отношениями ее членов. Разумеется, женщина может вносить облагораживающую, нравственную струю в другие области жизни и общественных профессий (занятий). Но мы хотим только сказать, что большинство общественных профессий, публичных должностей не так благоприятны для раскрытия основных свойств женского характера. Поэтому отстранение женщин от занятия таких должностей не есть непременно искусственное нарушение их прав мужчинами, а является выражением любовного, бережного отношения к отличительным свойствам женской природы. Большая доля правды есть в словах Толстого, что «мужчины не могут делать того высшего, лучшего и наиболее приближающего человека к Богу дела, – дела любви, дела полного отдания себя тому кого любишь, которое так хорошо и естественно делали, делают и будут делать хорошие женщины. Чего бы было с миром, что было бы с нами, мужчинами, если бы у женщин не было этого свойства, и они не проявляли бы его? Без женщин – врачей, телеграфистов, адвокатов, ученых, сочинительниц мы обойдемся, но без матерей, помощниц, подруг, утешельниц, любящих в мужчине все то лучшее, что есть в нем, и незаметным внушением вызывающих и поддерживающих в нем все это лучшее, – без таких женщин плохо бы было жить на свете» (Из «Круга Чтения»). Это во-первых. А во-вторых, в своем рассуждении мы имеем в виду главным образом тех возражателей, которые видят в семье стеснение для женщины и слишком узкое поле для деятельности. Мы хотим показать, что главною заслугою женщины всегда будет, «если она воспитала детей» (1Тим. 5:10).Поэтому предпочтение женщиной так называемой общественной, публичной деятельности пред семейной и уклонение на этом основании от моногамического брака всегда будет ненормальным. Как правильно замечает Вундт, дополнение, а не совершенное тождество – вот та почва, на которой расцветают нравственные отношения между полами⁵⁶. В моногамическом браке с его индивидуальной семьей такая гармония в физическом и духовном отношении достигается наилучшим образом.

В светской литературе рядом с отрицательным отношением к семье и браку проходить другое течение мысли – преувеличенное преклонение пред ними, в буквальном смысл апофеоз их⁵⁷. В этом случае на первом месте нужно поставить довольно известного писателя-публициста Розанова. Около «пола» и его тайны вращается вся религиозная метафизика Розанова. «Религия, говорит он, почти во всей своей существующей полноте струится от пола: это – молитвы отцов о детях, матерей о них же, молитвы детей, повторяющих слова за няней. Там и здесь молитвы пола, т. е. имеющие пол в скрытой глубине своей. Нет глубочайших, нет страстнейших молитв. Нет высшей красоты религии, нежели религия семьи». О «христианской святости брака» говорит и другой, небезызвестный теперь писатель, примыкающий, подобно Розанову, к «неохристианам» – Мережковский. Он учит, что плоть равноценна духу, равносвята. Как дух свят, такт, и плоть свята, сладострастие свято. И Мережковский проповедует религию брака, религию плоти.

Но можно ли сводить религию к вопросу о браке, благоустроенной семьи? Можно ли исчерпать абсолютность религии узкими границами семьи, теплотой домашнего очага? Это – религия Толстовского помещика Левина, о которой с неизменной любовью вспоминает неоднократно Розанов. «Вся жизнь моя, говорит о себе Левин – Толстой, сосредоточивалась в семье, в жене, в детях и потому в заботах об увеличении средств к жизни. Стремление к совершенствованию подменилось уже прямо стремлением к тому, чтобы мне с семьей было как можно лучше». Семья уже утратила подлинное нравственное значение. И не даром Тургенев прямо назвал ее эгоистичной. Но когда семья направляется к удовлетворению взаимного эгоизма, то она становится препятствием для религиозной свободы, терпеть нравственное значение. Тут не может быть и речи о том, что семейная жизнь прежде всего должна находиться в соподчинении Царству Божию, которое есть последняя и высшая ценность человеческой жизни, и к распространению и духовному господству которого семейство должно служить в качестве существенного средства. При таком строе семьи нельзя смотреть на супругов, как предназначенных для взаимного освящения, «как сонаследников благодатной жизни» (1Пет. 3:7). Религия и семейный эгоизм – понятия несовместимые. Бывают моменты, когда человек должен во имя Христа, абсолютности религии, возненавидеть отца своего, и матерь, и жену, и детей (Лк. 14:26), разорвать узкие границы семьи. И не видим ли мы таких примеров из жизни многих святых людей, оставлявших в религиозном одушевлении свои семьи? Все дело в том, что абсолютное религиозное сознание не может вынести плотской ограниченности.

То же самое в сущности можно сказать против учения Мережковского о святой плоти. Философия Мережковского предвосхищена в рассуждении дяди Ерошки в повести Толстого «Казаки». Он говорит Оленину: «Грех? Где грех? На хорошую девку поглядеть грех? Погулять с нею грех? Али побить ее грех? Это у вас так. Нет, отец мой, это не грех, а спасенье. Бог тебя сделал. Бог и девку сделал. Все Он сделал. На то она сделана, чтобы ее любить, да на нее радоваться. Все Бог сделал на радость человеку. Ни в чем греха нет. Хоть сзверя пример возьми». Последние слова и вскрывают подкладку этой философии. Разумеется, плоть, брачное половое соединение естественны, имеют свои радости, но как далеко отстоит все это от нравственности и истинной религиозности! Не видим ли мы в подобном рассуждении возвращения к языческой религиозности, которая сводилась к слиянию человека с природой, к жизни по стихиям мира? Языческий бог был действительно богом натурального экстаза, естественного, инстинктивного воодушевления и восторга, богом плотской любви, пляски, пения и т. п. Но культ красоты есть опять так культ эгоистического плотского наслаждения. Стихийная страсть, плоть, как не идеализируй ее, есть не Бог, а идол. Мы почитаем брак, семью, но преклоняться перед ними, как перед идолами, не станем.