17 фотографий, за которыми скрываются жуткие истории. Часть 2 | Пикабу

17 фотографий, за которыми скрываются жуткие истории. Часть 2 | Пикабу Женщине

Заговоры, чтобы врага убрать с пути своего

Мгновенные формулы безопаснее практиковать в три часа ночи. Это момент полнейшей остановки суеты. Большинство граждан спит. Магические силы слышат зов отчетливее. Следовательно, увеличивается вероятность получения высшей поддержки в деле отмщения.

Иногда надо тот час повлиять на неприятеля. Рекомендуется обратиться к молитве по вере. Православные читают:

Господи, на все воля Твоя. Имярек, Бог тебе судья за твои злые деяния.

Как наказать обидчика без вреда для себя: основные правила

Возврат негативной энергетики — это ритуал, относящийся к черной магии. Используя таковой, человек берет на себя ответственность. Нанесет вред невиновному — последует расплата. Желательно убедиться, что враг действительно имеется. Наче накличете беду.

Что делать в домашних условиях самостоятельно? Алгоритм безопасности:

  1. Проверьте через подсознание, что недруг реален. Для этого закажите вещий сон. Скажите на ночь: «Ангел, покажи вражину». Знак придет.
  2. Подберите соответствующий обряд.
  3. Верьте в праведность собственного намерения.
  4. Не пытайтесь поддержать магию поступком. Ведите себя, как обычно, не выказывая победоносного настроя.

Перед прочтением заклинания простите того, на кого воздействуете. Это основа вашей безопасности. Если гнева нет, то невозможно наказать невиновного. А вредителя кара постигнет обязательно.

17 фотографий, за которыми скрываются жуткие истории. часть 2

Казалось бы, обычное фото троих дайверов. Но почему один из них лежит на самом дне?

26-летняя Тина Уотсон погибла во время медового месяца, 22 октября 2003 года, а водолазы случайно обнаружили ее труп. После свадьбы девушка с супругом Гейбом отправилась в Австралию, где они решили заняться дайвингом.

Если верить фотографу, сопровождавшему пару, под водой мужчина отключил кислородный баллон молодой жены и удерживал ее на дне, пока она не задохнулась. Когда выяснилось, что жена Уотсона незадолго до трагедии оформила новый полис страхования жизни и в случае ее смерти Гейб получил бы немалую сумму, все начали подозревать его в умышленном убийстве. Отсидев полтора года в тюрьме, он вернулся в Алабаму и снова попал под суд, но дело закрыли из-за отсутствия доказательств. Позже Уотсон женился повторно.

Присмотревшись, можно заметить, что перед этим задумчивым африканцем лежат отрубленные детские стопа и кисть. Фото сделано в 1904 году.

Отец смотрит на конечности его пятилетней дочери, которые были отрезаны в качестве наказания за то, что она собрала слишком мало каучука.

За невыполнение норм полагался расстрел. Для доказательства, что патрон использовался по назначению, а не был продан, требовалось предоставить отрубленную руку казненного, а за каждую казнь каратели получали награду. Стремление подняться по службе привело к тому, что кисти отрубали у всех подряд, в том числе и у детей. Те, кто при этом притворялся мертвым, могли остаться в живых.

На первый взгляд похоже на снимок с Хэллоуина. Так же подумали и двое шведских школьников 22 октября 2021 года, когда 21-летний Антон Лундин Петерсон пришел в таком виде в их школу в Тролльхеттане: они приняли происходящее за шутку и радостно сфотографировались с незнакомцем в странном наряде.

Петерсон зарезал этих юношей и отправился за следующими жертвами. В итоге он убил одного учителя и четырех детей. Полицейские открыли по нему огонь, и он скончался от ранений в больнице. Происшествие стало самым смертоносным вооруженным нападением на учебное заведение в истории Швеции.

Американцы Сейлор Гиллиамс и Брендан Вега вдвоем отправились в поход в окрестностях Санта-Барбары, но по неопытности заблудились. Связи не было, а из-за жары и отсутствия воды девушка осталась совсем без сил. Отправившись за помощью, Брендан сорвался со скалы и разбился.

А эти фото сделала группа опытных туристов. Уже вернувшись домой, они с ужасом заметили на заднем плане рыжеволосую девушку, без сознания лежащую на земле. Спасатели на вертолете отправились к месту трагедии, и Сейлор выжила.

Казалось бы, в том, что мальчик постарше ведет младшего за руку, нет ничего необычного, но за этим снимком скрывается страшная трагедия.

10-летние Джон Венеблс и Роберт Томпсон увели из торгового центра двухлетнего Джеймса Балджера, которого мать ненадолго оставила без присмотра, зверски избили, залили лицо краской и оставили умирать на железнодорожных путях, чтобы замаскировать убийство под несчастный случай от поезда.

Убийц нашли благодаря видеозаписи с камеры наблюдения. Преступники получили максимальный для их возраста срок — 10 лет, что крайне возмутило общественность и мать жертвы. Более того, в 2001 году они вышли на свободу и получили документы на новые имена.

В 2021 году стало известно, что Джон Венеблс был возвращен в тюрьму из-за нарушения условий досрочного освобождения.

Позже Венеблсу предъявили обвинение в хранении и распространении детской порнографии. Полиция нашла на его компьютере 57 соответствующих изображений. В надежде получить другую детскую порнографию Венеблс в интернете выдавал себя за 35-летнюю замужнюю женщину, хваставшуюся насилием над своей восьмилетней дочерью.

Кажется, что это обычное семейное фото, — до тех пор, пока не приглядишься к заднему плану.

Снимок сделал филиппинский советник Рейнальдо Дагса. Убийца решил отомстить ему за то, что тот посодействовал его аресту за кражу автомобиля.

Именно фото помогло быстро опознать убийцу и снова отправить его за решетку.

Китайский репортер запечатлел туман на реке Янцзы и лишь после детального изучения фото обнаружил на нем падающего с моста мужчину. Как выяснилось позже, через несколько секунд за ним прыгнула его девушка.

Фотоаппарат с этим снимком был найден в стиральной машине 27-летнего Трэвиса Александра. Его убили в душевой посредством нанесения 25 ножевых ранений, в том числе в шею, и выстрела в голову.

В произошедшем обвинили его девушку Джоди Ариас, с которой он собирался порвать, но та его преследовала и буквально не давала прохода. Через два года следствия Ариас призналась в содеянном.

На других снимках, найденных на месте преступления, пара была запечатлена в сексуальных позах, а изображение Трэвиса в душе было снято в 17:29 в день убийства. На фотографиях, снятых всего минутами позже, Александр уже лежал в крови на полу.

Позирующие для фото отец с дочерью не знают, что в красной машине Vauxhall Cavalier позади них находится взрывчатка, которая сдетонирует через несколько секунд.

Этот теракт в августе 1998 года произвела нелегальная организация Подлинная Ирландская республиканская армия. 29 человек погибли, более 220 были ранены. Камеру с первым снимком нашли под завалами, а его герои чудом выжили.

Если обидели ребенка

На убывающую луну скажите прямо в макушку чада такие слова:

Ангел-хранитель, на тебя уповаю. Будь рядом с дитем моим, не отходи ни на шаг. Храни его, защищай от врагов, от тяжелых кулаков, от злого смеха, от дурных друзей. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Заклинание через соль по фото или имени

Дождитесь полуночи. Сядьте за стол лицом к приоткрытому окну. Зажгите свечку черного цвета (можно покрасить тушью). Перед собой положите фотографию или лист с именем злопыхателя.

Высыпьте кристаллы из солонки на бумагу. Указательным пальцем правой руки разводите приправу по фото так, чтобы получился круг, в центре которого лицо или имя. Читайте сильный заговор:

Все, что мне пожелал, тебе возвращаю. Свою судьбу счастливую назад возвращаю. Зло забирай, добро возвращай. Сказанное сбывается. Доля моя исправляется.

Произнесите семь раз. Смойте соль проточной водой. Бумагу разорвите на мелкие кусочки и спустите в унитаз.

Как заставить покаяться и вернуть все долги

Мало покарать обидчика. Желательно добиться его искреннего раскаяния. Обряд подойдет тем, кому должники не возвращают средства.

Приготовьте церковную свечку, клочок черной бумаги, блюдце старое со сколами и трещинами. Колдуйте только в полночь при убывании луны. Напишите полное имя злодея. Плюньте на листик. Подожгите и бросьте на блюдце. Пока пылает, проговаривайте:

Гореть тебе, (имярек), в слюне моей, как чертям в огне, пока не упадешь мне в ноги и не покаешься.

https://www.youtube.com/watch?v=vBmIGMm9t70

Тарелочку с пеплом запакуйте и отнесите на перекресток. Оставьте, бросьте мелочь рядом. Скажите: «Откуп». Теперь можете быть спокойны. Обязательно вернет все, что украл: денежки, везенье, удачливость, любовь.

От ванги

Заговорите любое зерно и покормите птиц.

Текст:

Как истощится и исчезнет это зерно, так бы и у меня (имя) исчезли все мои злобники, ненавистник, клеветники и обидчики ныне, вечно и бесконечно. Аминь.

От завистника на работе

На начальника и коллег воздействуют по-разному. От злобствующего руководителя хорошо помогает молитва царя Давида. Заучите и мысленно произносите почаще. Особенно, когда вызывают на ковер.

Текст:

Помяни Господи царя Давида и всю кротость его. Как Батюшка царь Давид был тих, краток, терпелив, и милостив, так чтоб все враги для раба Божьего (имя) были тихи, смирны, терпеливы, и милостивы.

Чтобы коллеги перестали вредить, купите немного мака. Лучше в четверг без сдачи. После заката наговорите:

Черен мак, как мой враг. Под ноги бросаю — защиту выставляю. На мак наступишь — злобствовать забудешь. Отвернешься, до меня не доберешься. Себе голову срубишь, всю судьбу погубишь. Наговоренному исполнится, а мне успокоится. Аминь.

От натальи степановой

Переписать на листик и носить всегда с собой:

Укрепи меня, Господи, своим духом. Свят чист, Свят крепок, заговор до меня, рабы Божией (имя), лепок. Пересыпь меня, Господи, желтым песком, прикрой меня толстым хрящом. Как тот песок желтый не сосчитать, так и меня, рабы Божией (имя), никогда и ничем не взять: ни колдуну, ни колдунице, ни чернецу, ни чернице, ни царю, ни царице, ни сотнику, ни судье. Будь, оберег Божий, при мне, Божией рабе (имя). Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Ныне и присно и во веки веков. Аминь.

От смертельного вредительства и предательства

Простейшее колдовское действо, основанное на деревенской магии. Как затронет вас вражина, оправляйтесь в отхожее место. Шепчут формулу на мочу. Только сначала имя обидчика произнесите. А дальше так:

Зло из тела пошло, от меня отошло. К тебе (имярек) воротится, бедой обратится. Аминь.

Убрать с пути конкурента, соперницу, любовницу мужа

Поправить ситуацию на сердечном фронте позволит еще один верный обряд. Заодно отомстите девице, неправомерно претендующей на возлюбленного. Отправляйтесь с первыми лучами солнца к природному водоему. С собой захватите жбан/банку с песком, если там нет. Пригоршнями берите его и смывайте водой, приговаривая:

Солнце с Луной никогда не сойдутся, а (имена любовников) навек разойдутся. Как песок водой смывается, так твоя прелесть для Божьего раба (имя) растворяется. Пропадает с лица краса с лица, расплываются полнотой телеса, в жабу превращаешься, с любовью распрощаешься. Аминь.

Отлично в этой рассорке работает деревянная тара. Как весь песок смоете, забросьте жбан в кусты. Рассохнется — отвернется любимый от пассии.

Читать онлайн ««особенный воздух…»: избранные стихотворения» автора кнут довид миронович — rulit — страница 13

Это — ночь, первобытная ночь,Та, что сеет любовь и разлуку,Это — час, когда нечем помочьПротянувшему слабую руку.

Останавливаются часыНад застигнутыми тишиною,Ложны меры и ложны весыВ час, когда наступает ночное.

Это — ночь: город каменных масс,Глыб железо-бетонно-кирпичных,Стал прозрачней, нежней в этот часОт сомнительной правды скрипичной.

Останавливаются сердцаБезупречные, как логарифмы…В этот час поднимают купцаНад счетами полночные рифмы.

Все, что строилось каторжным днем,Ночью рушится — в мусор и клочья.Гибнет, гибнет дневной ЕрихонОт космической музыки ночи.

Ночью гуще тоска и вино,Ночью возят дневные салазки,Ночью белое часто — черно,Ночью смерть щурит ласково глазки.

Ночью даже счастливого жаль.Люди ночью слабее и ближе…Расцветает большая печальНа ночном черноземе Парижа.

IV. «Бездомный парижский ветер качает звезду за окном…»

Бездомный парижский ветер качает звезду за окном.Испуганно воет труба и стучится в заслонку камина.Дружелюбная лампа дрожит на упрямом дубовом столеВсем бронзовым телом своим, что греет мне душу и руку.Сжимаются вещи от страха. И мнится оргеевским сномЛатинский квартал за окном, абажур с небывалым жасмином,Куба комнатного простота нестоличная — и в полумглеЗаснувшая женщина, стул, будильник, считающий скуку.

V. «Отойди от меня, человек, отойди — я зеваю…»

Я помню тусклый кишиневский вечер:Мы огибали Инзовскую горку,Где жил когда-то Пушкин. Жалкий холм,Где жил курчавый низенький чиновник —Прославленный кутила и повеса —С горячими арапскими глазамиНа некрасивом и живом лице.

За пыльной, хмурой, мертвой Азиатской,Вдоль жестких стен Родильного Приюта,Несли на палках мертвого еврея.Под траурным несвежим покрываломКостлявые виднелись очертаньяОбглоданного жизнью человека.Обглоданного, видимо, настолько,Что после нечем было поживитьсяХудым червям еврейского кладбища.

Как быть Леди:  Кто более полигамен: мужчина или женщина?

За стариками, несшими носилки,Шла кучка мане-кацовских евреев,Зеленовато-желтых и глазастых.От их заплесневелых лапсердаковШел сложный запах святости и рока,Еврейский запах — нищеты и пота,Селедки, моли, жареного лука,Священных книг, пеленок, синагоги.

Большая скорбь им веселила сердце —И шли они неслышною походкой,Покорной, легкой, мерной и неспешной,Как будто шли они за трупом годы,Как будто нет их шествию начала,Как будто нет ему конца… ПоходкойСионских — кишиневских — мудрецов.

Пред ними — за печальным черным грузомШла женщина, и в пыльном полумракеНевидно было нам ее лицо.

Но как прекрасен был высокий голос!

Под стук шагов, под слабое шуршаньеОпавших листьев, мусора, под кашельЛилась еще неслыханная песнь.В ней были слезы сладкого смиренья,И преданность предвечной воле Божьей,В ней был восторг покорности и страха…О, как прекрасен был высокий голос!

§

На плодородный пласт, на лист писчебумажныйЧернильные бросаю семена.Их греет лампы свет, застенчивый и важный,А удобряют — ночь и тишина.

И вижу в полумгле, стихом отягощенной,Пугливый черный музыкальный рост…Цвети, словесный сад, ночным трудом взращенный,Открытый всем, кто одинок и прост.

Здесь, в полумгле ночной, убогой и суровой,И темное — видней, и тайное — слышней…О, полуночный плод, о, зреющее словоКосноязычной горести моей.

«Ты вновь со мной — и не было разлуки…»

Ты вновь со мной — и не было разлуки,О, милый призрак радости моей.И вновь со мной — твои глаза и руки.(Они умнее стали и грустней.)

Они умнее стали — годы, годы…Они грустнее, с каждым днем грустней:О, сладкий воздух горестной свободы,О, мир, где с каждым часом холодней.

Я рад, так рад нежданной нашей встрече,Худую руку вновь поцеловать…Но, друг нечаянный, я беден стал — мне нечемТебя порадовать. И не о чем сказать.

…О том, что дни мои — глухонемые?О том, что ночью я — порой — в аду?О том, что ночью снится мне Россия,К которой днем дороги не найду?

Что дома ждет меня теперь усталость(А лестница длиннее каждый день)И что теперь любовь моя и жалость —Похожи на презрение и лень?

О чем сказать тебе?.. Осенний город стынет.О чем просить тебя?.. Торопится трамвай.Мир холодеющий синее и пустынней…О чем просить тебя? Прости, не забывай.

О чем спросить? Нет — ни на что — ответа.Мой друг, что дать тебе — в убожестве моем…Мой друг единственный, о, как печально это:Нам даже не о чем и помолчать вдвоем.

Уже ничего не умею сказать,Немногого — жду и хочу.И не о чем мне говорить и молчать —И так ни о чем и молчу.

Не помню — чего я когда-то хотел…В ослепительном летнем садуВоенный оркестр южным счастьем гремелИ мне обещал… о, не этот удел…

В жизнерадостном пыльном саду…Обманули — восторженный трубный раскат,Синеватая одурь сирени,Смуглый воздух ночей, южно-русский закат,Хоровое вечернее пенье.

Обманули — раскаты безжалостных труб,Бессарабское страстное небо.Нежность девичьих рук, жар доверчивых губ…О, наш мир, что замучен, запутан и груб,Униженье насущного хлеба.

…Над пустеющей площадью — неуверенный снег.Над заброшенным миром — смертоносный покой.Леденеет фонарь… Семенит человек.Холодно, друг дорогой.

«Меж каменных домов, меж каменных дорог…»

Меж каменных домов, меж каменных дорог,Средь очерствелых лиц и глаз опустошенных,Среди нещедрых рук и торопливых ног,Среди людей душевно-прокаженных…

В лесу столбов и труб, киосков городских,Меж лавкой и кафе, танцулькой и аптекой,Восходят сотни солнц, но холодно от них,Проходят люди, но не видно человека.

Им не туда идти — они ж почти бегут…Спеша, целуются… Спеша, глотают слезы.О, спешная любовь, о, ненавистный трудПод безнадежный свист косматых паровозов.

Кружатся в воздухе осенние листы.Кричат газетчики. Звеня, скользят трамваи.Ревут автобусы, взлетая на мосты.Плывут часы, сердца опустошая.

И в траурном авто торопится мертвец,Спешит — в последний раз (к дыре сырой и душной)……Меж каменных домов, средь каменных сердец,По каменной земле, под небом равнодушным.

Из цикла «Ноктюрн»

I. «Словно в щели большого холста…»

Словно в щели большого холста,Пробивается в небе дырявомОслепительная высота,Леденящая музыка славы.

§

— Вот жизнь твоя! Мне этого не надо.Тебя ли, сын, в земных полях взыщу?Нет! Я велел — и ты не знал пощады…За эту горечь жертвенного чадаЯ все тебе прощаю и прощу.

— Я говорю: за взгляд, простой и легкий,За эти три безжалостных узла,За этот нож, огонь, дрова, веревки,За жизнь, что под ножом изнемогла,

— Я, испытав тебя огнем закланья,Тебе велю: живи. Мой сын, живи.Не бойся снов и яростных желаний,Не бойся скуки, горя и любви.

— Будь на земле, живя и умирая,Земные ведай розы и волчцы,К тебе из музыкальных высей раяСлетаться будут частые гонцы.

— И, слушая неслышанные песни,Что ветерок донес издалека,Ты вдруг поймешь, что нет игры чудесней,Чем этих волн улавливать раскат.

— Так знай: ничто поэту не помеха,Но все ведет к желанным берегам.Вот Мой завет: не бегать слез и смеха,Смотреть в глаза любимым и врагам…

— Стоять пред гулкой солью океана,Звучать в ответ на радость, на прибой,В веселии, семижды окаянном,В бесплотный пляс вступать — с самим собой.

— На женскую спасительную прелестьИдти, как в море парус — на маяк,Чтоб милые в ладонях груди грелись,Чтоб женщину ласкать и звать: моя.

— Земли порой оставив побережья,Отчалить в сны бесцельной красоты……Свой малый путь пройти стопой медвежьей,С медвежьим сердцем, ясным и простым.

— …Не бегать благ и дел юдоли узкой,Но все приняв, за все благодарить.Торжествовать, когда играет мускул.Осуществлять себя. Плодотворить.

§

I. «Я занимался бренными делами…»

Я занимался бренными деламиИ бился в дрожи суетных минут,Когда меня овеяло крыламиИ трижды протрубило: «Давид Кнут».

О, стыд! Во тьме нога с ногой боролась,Со мной играла милая моя,Когда позвал меня суровый голосИ возвестил мне: «Сын мой, это — Я».

— Оставь сей мир! Мной суждено иначе.Оставь заботы недостойных дел,Благодари: иной тебе назначенВозвышенный, благой, мужской удел.

— Возьми в охапку хлам земного дома,Все радости, все горести твои,Все, чем жива, утешена, ведомаСлепая жизнь — в геенны и раи.

— Подъемли груз бесстрашными руками,Возьми с собою нож, огонь, дроваИ понеси на жертвенные камни,Где — прах и соль, где выжжена трава…

— Там все, чем тщетно тешишься ты нынеВсе скудные дела твоей земли,Ты обложи пылающей полыньюИ преданно и твердо заколи.

— За тот удар, за дым, за горечь муки —За нищий крик сгорающей трухи —Узнаешь край, где нет любви и скуки,Услышишь бесповторные стихи.

— Ты обретешь ту праведную землю,Где легок хлеб, где маслины в цвету.Там в воздухе прохладном звуки дремлют,Там спит пчела — и птица — на лету.

— Где благодать пустыню оросила —Босой стопой ты ступишь не спеша…Такого счастья даже не просила —Не смела! — ненасытная душа.

— Повеют ветры с тихих океанов —И вот — летят крепительные сны,И вот — поют высокие органыБлаженной, плодотворной тишины.

— Так будешь жить в гармонии безбрежной,Так будешь чтить обетованный лад.И слушать звук, и ждать его прилежно,И умножать великолепный клад».

…И я упал на дрогнувшую землю,И зашаталась огненная синь! —И ужаснувшись, крикнул в тьму: приемлю.Аминь.

Дрогнули кедровые поленья,Треснули — и зажглись!Металась в последнем плене,Зверем билась жизнь.

Завертелся огонь над страдалицей,Прыгал, взлетал, сползал,Кусал мне лицо и пальцы,Дымом колол глаза…

О, эта — в багровом молчании —Неравная борьба!И в богохульном отчаяньи,С молитвою на губах,Я на корчи, на вопли, на муку,На эту мольбу и дрожьЗанес тяжелый нож.

Дрогнула твердь,Обрушиваясь в гром и тьму.Вихрь рванул мою руку!В огненном треске, в дыму,В запахе горелой кожи,На мигЗажегся ликБожий.

Железная смертьСо свистом упала в кусты.Господи,Ты!

III. «Мне голос был: — остановись и внемли…»

Мне голос был: — остановись и внемли.Освободи мятущуюся плотьИ поспеши покинуть эту землю,Где Я велел — связать и заколоть.

§

Тишина

I. «Сияющий песок у запыленных ног…»

Лежат века на зреющем песке.Нет никого, нет ничего со мною.Все голоса остались вдалеке.Я предаюсь забвению и зною.

Журчит песок. Плыву, послушный плот,По струям нерасслышанных журчаний.Я слышу рост — и предвкушаю плод:Тугое, полновесное молчанье.

А ты, душа, ты дремлешь на плотуИ видишь упоительные дали —Ту голубую глубь и пустоту,Что мы с тобою давно предугадали.

Журчит песок. И по волне теплаПлыву, плыву — в последив покои.Я переплыл моря добра и зла,Держа весло упорною рукою.

По старый сонь мне преграждает путь,И вижу устрашенными глазамиЗнакомую заманчивую грудь,Былые схватки с нежными врагами…

Последняя — веселая — борьба,И сброшен груз — тяжелых дней и мыслей.

Играй, греми, победная труба.Гуди, ликуй о сладостном безмыслии.

«Пустынный свет, спокойный и простой…»

Пустынный свет, спокойный и простой,Течет вокруг, топя и заливая.Торжественной последней полнотойНапряжена душа полуживая.

Плывут первоцветущие сады,Пред слышится мелодия глухая,И вот не Кровь, но безымянный дымБежит во мне, светясь, благоухая.

Земля покачивается в убогих снах,В тишайшем облаке пустыни безвоздушнойНеупиваемы тепло и тишина,Смиренье дел природы простодушной.

«…Протяжный звон песка…»

«Как рассказать, что той просторной ночью…»

Как рассказать, что той просторной ночьюШел в пустоте — земной катился шар,И слышалось, как рвется и клокочетЗемная раскаленная душа?

Кричала в ночь невидимая птица,И шла земля — покорно, чуть звеня…И мне почудилось: ей плыть меж звезд, кружиться,Чтоб в свет и тьму нести-кружить меня.

Как рассказать, что той простою ночьюМеня томили воздух и покой?Стоял, забыв — чего Хозяин хочет,И был печален, и дышал тоской.

«Подумать только, сколько есть людей…»

Подумать только, сколько есть людей,Которых в этой жизни мы не встретимПо лености, по грубости своей,Из-за имен, глаголов, междометий.

§

Еще гудел оркестр людских веселий,Еще худели дети бедняков,Бил колокол, кружились карусели,И от борьбы еще дрожал альков,

Когда разверзлись мстительный бездныИ гибнущая дрогнула земляИ хлынул дождь, и грянул град железный!И ветер выл, взрываясь и пыля.

Кричали звери и ревели люди,Обрушивались горы и дома…Где — память дружб, любимых ног и грудей!О, этот вой! О, этот плач и тьма.

Ты тяжек был, мой плодотворный жребий —Ковчег стоял, он ждал средь гор и скал,И вот — идет в неумолимом небе,И в клочья рвет грома и облака.

III. «Благословляю дыханье маслины…»

Благословляю дыханье маслины.Уж воздух сиял, напоенный вином,И горние к нам подплывали долины,Когда голубок постучался в окно.

Качалась гора — и от ангельских крылийЛегчайший летел над горой аромат,И руки рванули — и настежь открылиКовчег, под которым восстал Арарат.

И вот выхожу к многовласому Ною.Что — горе и пепел недавних разлук!О, брать мой высокий. Иду — и за мноюОрел и верблюд, носорог и паук…

О, милые прелести трудного рая.Нежнейших эфиров колышется сень.По райскому саду неспешно гуляю —Босыми стопами по райской росе…

Мы ищем, мы кличем — эй, Господи, где Ты?И крик — будто песня в счастливой грудиИ белые руки в эфирах воздеты,И ангел над нами летит и глядит.

Как быть Леди:  Девиация — это ... Что такое девиация: причины, типы, этапы

Вдруг воздух заиграл, колебля переливы,И полыхнул — Его глаза!За стройным ангелом Он шел неторопливоИ вот — Он стал. И вот — сказал:

— «За то, что ты спасал для праведных селенийСтада надежд и стаи слов,Что табуны Мои от гибели и лениТвое спасло — твое — весло,

— «Что из трясин и бездн ты вывел непролазныхИ в горьких водах вел ковчег,Что огибал обман и острова соблазнов,И шел на свет, и не спросил — зачем;

— «Что в терниях, в дождях растил ты чудный колос,Что им питал стада, стада…И в каждом шелесте стереть и слушал голос,Что реял над тобой всегда;

— «Что был напрасен гром воды быстротекущейПред крепкою твоей рукой; —Я говорю: взойди на розы райских кущейИ ляг, и пей, вкушай покой.

— «Я видел — высока была твоя работа.Взгляни на Судные весы:Ты быль упрям и тверд в борьбе водоворотов,Приветствую тебя, Мой сын!»

… И улыбался Ной, и счастье в кущах спело —Блаженств и тишины часы!И плыл великий свет, и все цвело и пело:«Приветствую тебя, Мой сын.»

«Гляжу — и не вижу…»

Гляжу — и не вижу.Говорю — и не слышу.Ноги ходят, а я — недвижим.

Грусти о любви же!Где-то ветры колышутРыжий строй, радость рыжую ржи.

Где смех той лачужки —Сон счастливый и многий —Те следы, те плоды, та роса?..

Был проще пичужки,Пятки грел, крепконог —Пел в горах и свистал по лесам,

Гнал в тундре оленя,Шел по выжженным весям,Льды ломал — и крепил паруса!..

… Свет благостной лени.Я бесплотен и весел.Одиночество, стой на часах!

«Я все веселья отдаю — и рад…»

§

Я отвергаю алчбу, унижете, жалость и холод!Ныне открыта мне радость отчаянных лет.Именем трудным моим свод небес потрясен и расколот,Именем легким моим бедный Мир окрылен и согрет.

Небо, сияй иль греми — я смеюсь над твоим приговором!Земля, уходи из-под ног — я останусь средь гневных высот.Светоносное Имя мое, среди яростной облачной своры,Меня озарит торжеством, утвердит в пустоте, вознесет.

Много любимая,Ты,Прости, что убогие строкиТенью твоею я ныне посмел освятить.

«Легчайшая, ты непосильным грузом…»

Легчайшая, ты непосильным грузомЛегла на дом, дела мои — и дни.О, встреча встреч — мной был впервые узнанЗакон любовной древней западни.

И я пошел, я ринулся — безногий! —Закрыв — уже ненужные — глаза,Туда, откуда нет живым дороги —В первоначальность, без пути назад.

О, Господи, какое просветленье!О, Господи, пытай меня, неволь —Приемлю грех, приемлю искупленье,Но дай еще послушать эту боль.

Ее глаза хмелели: «требуй, мучай…»И руки ждали ненасытных рук.Но я не дрогнул пред мольбой могучей,Непобедим, спокоен, строг и туг.

Что тех минут достойней, чище, лучше?Противостать — и, счастью вопреки,Стоять, глухонеметь, и молча мучитьНагие обреченные зрачки.

«Чаять нечаянных прикосновений!..»

Ковчег

I. «Я много дней его смолил…»

Я много дней его смолил,Ночами щели конопатил,Ночами камни, землю, илНосил в потемках по лопате.

И после долгих дней трудаПришли обещанные сроки —И взмыла дикая водаКовчег, уклюжий и высокий.

Ковчег плывет — и о бортыНапрасно бьются крики Мира.О, пенье нужное эфираВ краях нездешней высоты.

Подводные минуя камниЛюдской корысти, снов и дел,Я вдруг узнаю, как легка мнеМоя душа — и мой удел.

Плывем, поем согласным стадом —Утробный рык, и писк, и крик! —Нас ждет за Араратским садомБольшой и ласковый старик.

И для вас, и не для рифмы(Твоя игра, земная смерд!)Страдания избегнем риф мыПреодолев живот и смерть.

Что мне ожоги ветра, зноя!Я слышу розы и миндаль…У райских врат предвижу Ноя.Он щурит глаз, он смотрит в даль.

Плыву к тебе, плыву, товарищ,Звериных, милых душ пастух.Какие я вина гостю сваришьЗа ветер, страх и темноту?

О, друг блаженный и ровесник,Мне тяжесть всякая легка,Но пусть скорей летит твой вестникЛисток зеленый голубка.

II. «Такую даль увидать вам во сне бы!..»

Такую даль увидать вам во сне бы!Ковчег мой шел по ангельским следам.Под ним качалось и ревело небо,Над ним гремела и неслась вода.

§

«Я был пылинкою в игре миросмешений…»

Я был пылинкою в игре миросмешений,Я еле был — в полунебытии…Душа качала в первобытной лениВидения бесцветные свои.

Я шел, кружась, сквозь пустоту и бездны,Сквозь сладость первозданного огня,Весь осиянный счастьем бесполезным,Неудержимой радостью звеня.

И там, где — ветром никогда не бита —Душа росла в пространствах, как траваГде шли, моим покорные орбитам,Веселые и нужные слова,

Где тишина цвела, благоухая миром,Пришла ко мне — и возмутила кровь!Из хаоса и тьмы грохочущего МираНезваная враждебная любовь.

Она пришла ко мне безжалостно и грубоСломать мой круг, мой стих, мою судьбу.И душу обожгла, и опалила губы,Чтоб солью огненной томить мою алчбу.

Вот ворвалась, пошла кружить и бесноваться,Дыша стыдом, томленьем и тоской…Остерегайся, ты, посмевшая ворватьсяВ мой гармонический покой!

В пустыне и огне, к отравленным колодцам,Как некогда, меня швырнуть ты хочешь вновь,Но снова — твердь и горд, иду с тобой бороться.Любовь, обрушься! Трепещи, любовь!

Не доверяй себе. Беги единоборства!Вот в этом теле — бедном, как ковыль —Сокровища стихов, терпенья и упорства,Которые скалу разрушат в пыль.

Тяжка твоя ладонь — и я паду, быть может,Но ныне я тебе велю:Не слушай — не поверь! — дрожи смертельной дрожью,Когда я крикну, сломанный — «люблю».

…Нужны были годы, огромные древние годыПсалмов и проклятий, торжеств, ликований — и мглы,Блистательных царств, урожаев, проказы, невзгоды,Побед, беззаконий, хвалений и дикой хулы,

Нужны были годы, века безнадежных блужданий,Прокисшие хлебы и горький сжигающий мед,Глухие века пресмыканья, молитв и рыданий,Пустынное солнце и страшный пустынный исход,

Мучительный путь сквозь пожары и дымы столетий,Извечная скука, алчба, торжество и тоска,Затем чтоб теперь на блестящем салонном паркетеЯ мог поклониться тебе, улыбнувшись слегка.

Какие пески отдаляли далекую встречу,Какие века разделяли блуждающих нас,А ныне мы вместе, мы рядом, и вот даже нечемЗасыпать пустыню и голод раскрывшихся глаз.

И только осталось твое озаренное имя.Как хлебом питаться им — жадную душу кормить,И только осталось пустыми ночами моимиЗвериную муку мою благодарно хранить.

Спокойно платить этой жизнью, отрадной и нищей,За нежность твоих — утомленных любовию — плеч,За право тебя приводить на мое пепелище,За тайное право: с тобою обняться и лечь.

«О, упоенье крепкое: еще не полюбя…»

«Два глаза — два окна в победоносный воздух!..»

«Прочь…»

Прочь,С дикой жизнью своею, с делами, с гробами своими.Мне не нужен никто, а вам не хочу я помочь.Ныне во мне пребывает любимое Имя.Господи, научи счастье мое превозмочь!

§

«Из моего окна гляжу глубоко вниз…»

Из моего окна гляжу глубоко вниз.Мне многое видней с моей высокой крыши.Качает небеса голубоватый бриз.Рождаются слова. Мы скоро их запишем.

Дрожит мой старый дом. Он стар, мохнат, но твердИ не его страшит ветров непостоянство.Мы скоро поплывем в небесный тихий порт,На звездные огни, в чистейшие пространства.

Мой дом отчаливает. Глуше бьет прибой.Мы погружаемся в морской неверный вечер.Неведомых друзей приветствую рукой:Прощайте, милые, до скорой братской встречи.

Прощайте, милые, я покидаю васИ в этот строгий час, глухонемой, суровый,Вам тороплюсь сказать в последний разПростосердечное и дружеское слово:

Я видел много бед и всяческого зла,Тщету людской судьбы, затейливой и нищей,Я знал живых людей, обугленных до тла,И слышал голоса лежащих на кладбище.

Я видел, как весной здоровый человекСреди веселого земного изобилья,Стоял и каменел, не поднимая век,И каменно рыдал от страха и бессилья.

Как человек бросал жену свою и матьИ уходил блуждать, от скуки безумея,И было нечем — незачем — дышать,И воздух был ему гранита тяжелее.

Я слышал вой в ночи — нечеловечий зык,Отчаянье живых пред гибелью бесцельной.Таких не знает слов ни мой, ни ваш язык,Чтоб рассказать об этой скорби беспредельной.

…И все же, уходя в поля иных времен,Пред непроглядной мглой блужданий и открытий,Всем знанием моим нелегким укреплен,Вам говорю, друзья: живите и живите.

Воздайте Господу великую хвалу,Закрыв сердца хуле, сомненью, укоризне,За колыбель и гроб, за свет дневной и мглуЗа хор пленительный многоголосой жизни.

Посвящение

Благая весть с блаженной высоты,Ты,Свет радости в зияньи пустоты,Ты,Мой проводник на поприще мечты,Прими вот эти бедные листы,Свидетелей трудов и чистоты,Ты!..

Восточный танец

В ответ на знак — во мраке балаганаРасторгнуто кольцо сплетенных рук,И в ропоте восставших барабановТанцовщица вступила в страстный круг.

Плечо и грудь вошли степенно в пляску,В потоке арф нога искала брод,Вдруг зов трубы — и, весь в легчайшей тряске,Вошел в игру медлительный живот.

О, упоенье медленных качаний,О, легкий шаг под отдаленный свист,О, музыка неслыханных молчаний,И — вдруг — удар, и брызги флейт и систр!

Гроза. Безумье адского оркестра,Раскаты труб, тревожный зык цимбал.Как мечется испуганный маэстро,Но все растет неукротимый вал.

И женщина — бесстрашная — вступилаС оркестром в сладострастную борьбу.Ее из мрака музыка манила —И шел живот — послушно — на трубу.

Но женщина любила и хотела —И, побеждая напряженный пляс,Она несла восторженное телоНавстречу сотням раскаленных глаз.

О, этот час густой и древней муки:Стоять во тьме, у крашеной доски,И прятать от себя свои же руки,Дрожащие от жажды и тоски.

§

И вспоминает он свой лет, свое вращеньеВ космической таинственной пыли,И холода высот, и пламя очищенья,И все дороги неба и земли.

Веселию, любви и радости послушный,Он в мужественной вере одолел,Соблазны пустоты и скуки малодушной,Бесславный унизительный удел.

Пусть нищий маловер злословит и клевещет,Здесь ходит некто, счастья не тая,И жадно трогает рукой земные вещи,Свидетелей отрады бытия.

Здесь человек живет и благодарно дышитОн все простил, в стремлении — понятьИ, слушая себя, Его дыханье слышит,И жизнь ему любовница и мать.

«Лежу на грубом берегу…»

Лежу на грубом берегу,Соленым воздухом согретый,И жизнь любовно берегу,Дар многой радости и света.

И сердце солнцем прокалив,Его очистив от желаний,Я слышу царственный приливНевозмутимого сиянья.

Так, омываемый волнойВ веках испытанного счастья,Я принимаю труд и знойИ предвкушаю хлеб земной,Как набожное сопричастьеВселенной, трудной и благой.

Пусть жизнь становится мутней и непролазней,Пусть трудно с человеком говорить,Пусть все бесплодней труд и несуразней,Благодарю Тебя за право: жить.

Пусть шаткие и гибельные годыКачают нас в туманах и дыму,Как утлые речные пароходы,Плывя в океаническую тьму —

Воистину, ничтожна эта плата:Слеза и вздох — за степь, за песнь вдали,За милый голос, за глаза собрата,За воздух жизнерадостной земли.

«Да, я повинен в непомерном счастьи…»

Да, я повинен в непомерном счастьи —И в простоте своей ликую я.Я утверждаю — самовольной властью —Досмысленную радость бытия.

Трудна судьба: средь грузных и бескрылыхО легкости, о небе говорить.Средь полумертвых, лживых и унылыхБороться, верить, радоваться, быть.

Я вас зову в сообщники и братья,Не презирая вашей слепоты.Услышьте же дыханье благодатиНад этим миром трудной суеты.

Как быть Леди:  Образ Беликова в рассказе Чехова «Человек в футляре» :: сочинение по литературе на Сочиняшка.Ру

Настойчиво спасая вас от смерти,Я вас прошу: для вас — и для меня —Предайтесь мне, и голосу поверьтеУтерянной отрады бытия.

«Розовеет гранит в нежной стали тяжелого моря…»

Розовеет гранит в нежной стали тяжелого моря.В небе медленно плавится радостный облачный снег.На нагретой скале, позабыв про удачу и горе,На вершине ее — одиноко лежит человек.

Человек — это я. Незаметный и будто ненужный,Я лежу на скале, никуда — ни на что — не смотря…Слышу соль и простор, и с волною заранее дружный,Я лежу, как тюлень, я дышу — и как будто бы зря!

Он огромен, мой труд. Беззаботный, но опытный мастер,Я себя научил неустанно и верно хранитьПамять древней земли, плотный свет безусловного счастья,Ненасытную жажду: ходить, воплощаться, любить.

Я вышел. Вкруг меня, как по приказу,Восстала жизнь, оформилось ничто.Гудя, ревя, мыча — рванулись сразуСтада людей, трамваев и авто.

«Я в центре возникающего мира…»

Я в центре возникающего мира.По радиусам от меня бегутДеревья, камни, храмы и трактиры,Где суетятся смерть, любовь и труд.

Мир призраков, свободный и безбрежный,Вдруг воплотился, ожил и живет,И, повинуясь воле центробежной,Встает и крепнет, ширится, растет.

Мне каждый шаг являет воплощенье:Вот дом возник из дыма и песка,Взглянул — и вот, в невероятной лени,Катятся голубые облака…

Моим хотеньем, чувственным и грубым,Рожден пленительный и сложный мир:Летит авто, дымятся в небе трубы,И реют звуки еле слышных лир.

§

Музыка

Юрию Терапиано

I. «Огромный мост, качаясь, плыл в закате…»

II. «Путь мой тверд и превосходен жребий…»

Исполнятся поставленные сроки —Мы отлетим беспечною гурьбойТуда, где счастья трудного урокиОкажутся младенческой игрой.

Мы пролетим сквозь бездны и созвездьяВ обещанный божественный приютПринять за все достойное возмездье —За нашу горечь, мужество и блуд.

Но знаю я: не хватит сил у сердца,Уже не помнящего ни о чем,Понять, что будет и без нас вертетьсяЗемной — убогий — драгоценный ком.

Там, в холодке сладчайшего эфира,Следя за глыбой, тонущей вдали,Мы обожжемся памятью о сиром,Тяжеловесном счастии земли.

Мы вдруг поймем: сияющего неба,Пустыни серебристо-голубойДороже нам кусок земного хлебаИ пыль земли, невзрачной и рябой.

И благородство гордого пейзажа —Пространств и звезд, горящих как заря,Нам не заменит яблони, ни — даже! —Кривого городского фонаря.

И мы попросим набожно и страстноО древней сладостной животной мгле,О новой жизни, бедной и прекрасной,На милой, на мучительной земле.

Мне думается: позови нас БожеЗа семь небес, в простор блаженный свой,Мы даже там — прости — вздохнем, быть может,По той тщете, что мы зовем землей.

Благодарность («Смиренномудро отвращаю слух…»)

Смиренномудро отвращаю слухОт неба, что мне ангелы раскрыли.Мне ль, недостойному, вдруг возвестит петухОгонь и пенье лучезарных крылий!

Благодарю Тебя за все: за хлеб,За пыль и жар моей дороги скудной,За то, что я не навсегда ослепДля радости, отчаянной и трудной.

За эту плоть, Тобою обреченнуюВину и хлебу, букве и жене.За сердце, древним сном отягощенное,За жизнь и смерть, доверенные мне.

За то, что с детства слышал в небе трубы яИ видел перст, суровый и большой.За то, что тело, бедное и грубое,Ты посолил веселою душой.

«Здесь человек живет — гуляет, ест и пишет…»

§

Я не умру. И разве может быть,Чтоб — без меня — в ликующем пространствеЗемля чертила огненную нитьБессмысленною, радостного странствия.Не может быть, чтоб — без меня — земля,Катясь в мирах, цвела и отцветала,Чтоб без меня шумели тополя,Чтоб снег кружился, а меня не стало!..

В 1927 году с Довидом Кнутом случилось, как говорил он, «счастливое происшествие». Он был сбит с ног автомобилем, получил сильное повреждение черепного покрова, пролежал месяц в больнице. За этот «аксидан» ему выплатили большое вознаграждение, что дало ему возможность бросить службу и открыть ателье для раскраски материй. Сидеть в бюро, являться утром в точно назначенное время — всегда было для Довида Кнута невыносимо.

Умер он в начале 1955 года от мучительной опухоли в мозгу, по всей вероятности вызванной той самой автомобильной катастрофой.

Лучшая книга стихов Довида Кнута — «Парижские ночи», вышедшая в 1932 году. В ней Д. Кнут достигает сосредоточенности и глубины чувства и смотрит на мир, умудренный опытом жизни и всеми испытаниями, через которые ему пришлось пройти в погоне за любовью, за «счастьем»:

Ты вновь со мной — и не было разлуки,О, милый призрак радости моей.Ты вновь со мной — твои глаза и руки(Они умнее стали и грустней)Они умнее стали — годы, годы…Они грустнее, с каждым днем грустней:О, сладкий воздух горестной свободы,О, мир, где с каждым часом холодней…

В этой книге помещено также ставшее в свое время знаменитым стихотворение Д. Кнута «Я помню тусклый кишиневский вечер» — вероятно, одно из лучших стихотворений, написанных эмигрантскими молодыми поэтами:

…Пред ними — за печальным черным грузомШла женщина, и в пыльном полумракеНе видно было нам ее лицо.Но как прекрасен был высокий голос!Под стук шагов, под слабое шуршаньеОпавших листьев, мусора, под кашельЛилась еще неслыханная песнь.В ней были слезы сладкого смиренья,И преданность предвечной воле Божьей,В ней был восторг покорности и страха…О, как прекрасен был высокий голос!..

Довид Кнут всегда держался в стороне от всяких литературных споров, не любил вражды и зависти, никогда не принимал участия в литературных интригах.

Но он был непримирим — как мы видим из его стихов — к низости и пошлости жизни, к жестокости по отношению к слабым, к бессмыслице и безысходности, создаваемыми и роком, и людьми, а в философском плане не мог принять необходимость умереть.

Во время оккупации Довид Кнут и его вторая жена, урожденная Скрябина Ариадна Александровна, дочь известного композитора, приняли деятельное участие в Сопротивлении.

Ариадна Александровна попала в руки немцев и была расстреляна ими на месте, а Довид Кнут до конца продолжал борьбу, о чем рассказал впоследствии в книге, выпущенной им после освобождения Франции.

В последние годы после войны он жил в Израиле, где писал на еврейском и на русском языках стихи.

Но хотя с ивритом, т. е. с древнееврейским языком, он был знаком с детства, русский язык все же оставался для него «языком его поэзии», русские стихи лучше удавались ему. Вспомним хотя бы его цикл стихов, посвященных палестинским мотивам и опубликованных в последнем сборнике поэта «Избранные стихи».

Живя в Израиле, Довид Кнут потерял связь со своими читателями в Париже и в других центрах эмигрантского рассеяния. О смерти его узнали с опозданием.

Поэзия Довида Кнута, тем не менее, заняла свое место в истории зарубежной поэзии довоенного периода, а по имеющимся у меня данным, некоторые его книги и отдельные стихи дошли до советских любителей поэзии и литературоведов.

1970 г.

ВТОРАЯ КНИГА СТИХОВ (Париж, 1929)

«Я не умру. И разве может быть…»

Я не умру. И разве может быть,Чтоб — без меня — в ликующем пространствеЗемля чертила огненную нитьБессмысленного, радостного странствия.

Не может быть, чтоб — без меня — земля,Катясь в мирах, цвела и отцветала,Чтоб без меня шумели тополя,Чтоб снег кружился, а меня — не стало!

Не может быть. Я утверждаю: нет.Я буду жить, тугой, упрямолобый,И в страшный час, в опустошенном сне,Я оттолкну руками крышку гроба.

§

ДОВИД КНУТ. «Особенный воздух…»: ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

ЮРИЙ ТЕРАПИАНО. ДОВИД КНУТ (Из книги «Литературная жизнь русского Парижа за полвека. 1924–1974»)

Довид Кнут был участником поэтических групп «Гатарапак» и «Через» в начале 20-х годов в Париже, в которых принимали участие Александр Гингер, Борис Божнев, Борис Поплавский и другие.

В 1925 году Довид Кнут вступил в число членов возникшего в конце 1924 года «Союза молодых поэтов и писателей», откуда потом вышла вся молодая литература «младшего» зарубежного поколения поэтов и писателей.

Довид Кнут был одним из первых молодых поэтов, которым пришлось обратить на себя внимание представителей «старшего» зарубежного круга писателей. В те годы «младшие» были полностью предоставлены самим себе; они нигде не печатались и поместить свои произведения в «Современных записках», в «Звене», даже в газете «Последние новости» представлялось им несбыточной мечтой.

Участники-учредители «Союза молодых поэтов и писателей» поставили себе целью добиться признания: обратить на себя внимание «старших» литераторов, редакторов журналов и газет, а также широкой публики. Для этого каждую субботу в помещении «Союза» на улице Данфер-Рошеро устраивались публичные вечера — с докладом и с чтением стихов и прозы во втором отделении.

Первым докладчиком из числа «старших» был К. Д. Бальмонт, сделавший два доклада — о Баратынском («Высокий рыцарь») и о поэзии.

Пушкинист Модест Гофман тоже прочел в «Союзе» доклад о современной литературе, но до весны 1925 года, в смысле связи со «старшими», это было все.

В мае «Союз молодых поэтов и писателей» устроил торжественный вечер по поводу выхода книги стихов Довида Кнута «Моих тысячелетий». В этой книге были не только свежесть и талантливость, но и неповторимо личная интонация и своеобразие сюжета.

Довид Кнут, настаивая на своем еврействе и гордясь этим:

Я,Довид — Ари бен Меир,Сын Меира-Кто-Просвещает-Тьмы…

хотел сказать свое слово «про тяжкий груз Любови и тоски — Блаженный груз моих тысячелетий».

Наряду с юношеским напором, иногда — с несколько наивной уверенностью в своих силах, в этой книге, названной по концу последней строчки первого стихотворения «Моих тысячелетий», в родительном падеже, о чем поэт не подумал, было местами острое ощущение трагичности загадки нашего существования и кажущейся бессмыслицы его — вопросы, присущие и зрелому творчеству Д. Кнута во многих его, серьезных и глубоких, стихотворениях.

Хорошо фонарям — они знают:Что, куда и зачем.Каждый вечер их зажигаетФонарщик с огнем на плече.А мой Нерадивый Фонарщик,Зачем Ты меня возжег?Поставил распахнутым настежьНа ветру четырех дорог?..

В моей книге воспоминаний «Встречи» я рассказал, что на этот вечер пришел недавно приехавший в Париж В. Ф. Ходасевич, обративший внимание на стихи Д. Кнута и пригласивший его бывать у себя вместе с некоторыми другими участниками «Союза». В течение ближайших месяцев Ходасевич сделался самым желанным гостем в кругу молодых поэтов.

В «Союзе» в то время шла острая борьба между последователями Пастернака, считавшими, что «теперь нельзя писать иначе», и «неоклассиками» (к которым примыкал и я), стремившимися вернуться к «ясности и простоте».

Знакомство с Ходасевичем оказалось чрезвычайно полезным для многих тогдашних поэтов. Группа «неоклассиков» приобрела в его лице сильного союзника.

В начале 1926 года Ходасевич был приглашен заведовать литературным отделом в газете «Дни». Он начал печатать там — впервые — молодых поэтов.

Имевший репутацию злого и беспощадного критика, Ходасевич, в первые годы своего пребывания в Париже, очень много сделал для «младших».

Вместе с Зинаидой Гиппиус они «пробили брешь» даже в «Современных записках». А в 1927 году, по настоянию Андрея Седых, «Последние новости», самая распространенная тогда газета в эмиграции, стала печатать «молодых» — Довида Кнута, Ант. Ла-динского, Бориса Поплавского и других. «Звено» тоже открыло им двери, а затем возникла «цитадель» молодых — журнал «Числа».

Довид Кнут в эти годы принимал самое деятельное участие в литературной жизни. Он выпустил в 1928 году свою «Вторую книгу стихов», в которой стремился передать волю к жизни, к деятельности, к любви и счастью.

Одно из таких стихотворений особенно пришлось по душе читателям, его цитировали потом даже в некрологах и воспоминаниях о Довиде Кнуте:

Шепоток в спину

Формулировку выучите. Она несложная. Как заденет какой-то недруг, не медлите. Проговорите в спину:

Что мне пожелал, себе взял.

Оцените статью
Ты Леди!
Добавить комментарий